– Милый мой писатель! – вещала Фрида своим скрипучим голоском. – Позвольте в очередной раз полюбопытствовать: почему вы раз за разом противопоставляете материальную обеспеченность духовности и ненависти к тоталитаризму? А ещё опять отделяете следующее за вами поколение нешестидесятников, то есть, ваших детей, от себя таким жестоким образом – "не дай бог родиться у шестидесятников"? Никак не могу понять, кому и что вы доказываете? Вот я старше вас, я, скорее "сороковница-пятидесятница" со всеми вытекающими, хотя и либеральных, то есть ваших убеждений, но, простите, всегда жила благополучно, как и многие из таких же, как я, любила менять пальто чуть не каждый сезон, для чего свела знакомства с очень хорошей портнихой. Вы знаете, что сталинизм ненавижу, но вместе с его нищенским аскетизмом… В общем, всё вы понимаете прекрасно и, тем не менее, из книги в книгу я вижу у вас постоянные противопоставления благородства и достатка, любви к красивому и наличие морали… После очередного этого вашего утверждения я чётко осознала, что сие — твёрдая позиция, которую я разделить ну никак не могу…
– Фридочка, родная! – чирикала Антония. – Я не противопоставляю, что вы! Точнее так: это не я противопоставляю. Замечаю я с сожалением, что есть такая тенденция у людей: морщить нос от якобы неотмытой интеллигентщины, которая не заморачивается чистотой ногтей, зато яростно блюдёт моральные и нравственные принципы…
– Боже ж мой, так за ногтями следить необходимо! – почти кричала старушка. – Опять противопоставление нормы и другой нормы! Ну, как у вас это получается?
– Да не у меня, Фридочка! – тоже повысила голос Антония. – Это веяние времени, отказ от идеалов во имя наносного, внешнего…
– У кого отказ? Где отказ? Откуда вы это вообще взяли, что за люди появились в вашем окружении? Почему я таких не вижу?
