– Масик, я не понимаю… – причитала Антония, эмоционально размахивая руками. Как всегда после умеренных возлияний, её голос стал высоким и резким. – Где, в чём моя ошибка? Разве я была плохой матерью? Нет, ты скажи!
– Лапочка моя! – нежно отвечал супруг, отодвигая подальше от кричащих рук жены бутылку. – Ты ни в чём не можешь быть виновата, ты всегда была прекрасной матерью. И Гошке, и Таське…
– Ну, я ж и говорю! – Антония так резко взмахнула рукой, что Масик обрадовался тому, как вовремя переставил водку. – А ты — самый лучший в мире отец… для Таськи. А для Гошки — саршено… – язык что-то начал плохо её слушаться, – саршено… со-вер-шен-но, – по слогам и медленно произнесла Антония, – отличный отчим…
– Я всегда любил его, как сына…
– Ну! И я о том же… Правда, – тут Антония захихикала, погрозив мужу пальцем. – Я-то помню, как ты в самом начале нашей сомве… сом… сов-ме-стной жизни однажды шлёпнул его по заднице — помнишь, а? Помнишь, что я тебе сказала тогда?
– Помню… – вздохнул Масик. – Ты тогда пригрозила, что если я хоть один раз ещё… или повышу голос на твоего сына… то больше тебя никогда не увижу, – Масик вздохнул ещё раз. – Я больше никогда ничего такого и не делал… Не ругал его, не кричал, не…
– А, да ты вообще его не воспитывал… – лицо Антонии вдруг сделалось злым-презлым, Масик с ужасом увидел рот-волосинку с перпендикулярными морщинками. – Только я и воспитывала парня… Считай, что не было у него отца вообще…
– Лапочка… родная… но ведь я… – испуганно залепетал Масик.
– Да иди ты! – вдруг как отрезала Антония, резко встала и медленно пошла из кухни. Масик лишь слышал, как она бормочет. – Сын — алкаш почти подзаборный, дочь — сволочь, вражина, паскуда… За что, за какие грехи?
