«Действительно, в некоторых деревнях так и живут. Нам с братьями удалось не застать благодаря алмазный шахте. Какая же сказка может быть в таких условиях?»
«Реальная, — ответил голос. — Таким местам и его обитателям только и остаётся, что вера в чудо».
Скромник прошёлся вдоль стола, разыскивая пометку со своим именем. Его кресло оказалось в самом начале, на торце стола.
— Я буду сидеть на виду… — прошептал он и осторожно опустился на стул, будто тот мог под ним взорваться.
Вскоре места начали занимать и другие актёры. Гномику сразу бросилось в глаза, что за столом, кроме некого, мужчин не было. «Неужели я единственный?» — испугался он. Но тут подошёл неизвестный пожилой человек с седой бородкой, который занял место напротив Скромника, и Аннушка, оставшаяся пока за кадром. Она улыбнулась и показала два больших пальца. Гном от этого занервничал ещё больше.
— Готовность три минуты.
Рина пробежалась вокруг стола: кому-то поправила воротничок, заправила выбившуюся прядку, где-то подвинула чашу, повернула яблочко в пиале на центре стола. Казалось, её меткий глаз замечал все шероховатости, которые могли испортить идеальную картинку, а быстрые руки исправляли любые недочёты. На секунду Скромнику захотелось, чтобы они и его, несуразного неумеху, убрали из-за стола, но Муэрте лишь погладила его по головке. В зале наступила тишина, Аня, шептавшая что-то Сёмушке, оборвалась на слове; Рина вышла перед камерой с хлопушкой; Митрофанушка нажал что-то на экране и загорелась страшная для гнома красная лампочка.
— Сцена один, дубль один, — хлопнула Рина и выскочила из кадра.
Как по команде все актёры принялись за похлебку, громко чавкая, пачкаясь и задевая деревянными ложками то тарелку, то стол. Скромник же, как по сценарию, лишь водил ложкой по чашке, изображая абсолютно реальное отвращение к этой жиже. Молчание затягивалось, но, как сказала Рина, так было необходимо, на монтаже в эти пустые минуты добавят закадровый голос.
Вдруг, одна из девушек, сидящая в центре стукнула тарелкой по столу и тяжело вздохнула.
— Гадость.
— Ну если бы Инга вернулась вовремя, может бы и поели что-то сносное, — съязвила другая.
— Она не приходила? — мужчина на другом конце стола свёл толстые брови. — Я думал, что ушла уже за Муркой.
— Нет, папенька, шляется где-то.
— Небось опять с Ванькой убежала к колодцу!
— Я её предупреждал. Она бы не посмела.
— Да в ней уважения, папенька, как в этой похлебке картошки, — подключилась другая.
— Не сметь так говорить про старшую сестру, — стукнул ложкой мужчина. — Бабы базарные, скоро и мне за углом будете косточки перемывать.
— А мне она не старшая, — напомнила одна из девиц.
— Постыдилась бы тогда! Меньше — а работой целый день занята, не так, как вы — на шее у больного отца сидите.
Девушка стушевалась, сложила руки на коленках и не посмела перечить.
— Куда ж себя работой гробить в молодые годы, так и замуж никто не возьмёт, — тихо сказала другая, рассматривая кончик своей косы.
— И так никто не берет! — гаркнул отец и закашлялся. — Послал же Бог счастье: столько баб — и все без приданого, сын один — и то юродивый!
Скромник боязливо поднял на мужчину глаза и тут же спрятал их, уткнувшись носом в тарелку.
Вдруг за кадром послышался хлопок двери и весёлые, легкие шаги.
— Явилась! Можешь не торопиться, уже все съели! — крикнула одна из сестёр.
На пороге комнаты появилась Аннушка — точнее, Инга — в своём потрясающем красно-золотом балахоне. Всё семейство ахнуло, кроме немого от рождения Скромника, сумевшего только выкатить от удивления глаза. Аннушка улыбнулась, распрямила плечи и села за стол под пристальными взглядами сестёр.
— Что это такое? — хмуро спросил мужчина.
— Подарок, папенька, — довольно ответила она. — Лучшему почтальону города от самого градоначальника.
— За какие это заслуги? — взвизгнула одна из сестёр.
— За рабочие. Разношу много, беру мало, на выходных по сенокосам не шатаюсь.
— А кто шатается?!
— Не знаю…
— Отлично, дорогой нарядец, — спокойно сказал отец.
— И красивый какой, — выдохнула самая младшая сестра, щупая ткань и верёвочки.
— Дорого дадут…
— Что? — ахнула Аннушка.
Мужчина гневно вздохнул и продолжил.
— …поеду завтра на площадь в город, продам какой-нибудь барышне.
— Нет! Это моё! Это мой подарок! — у «Инги» на глазах навернулись слезы.
— Молчать, — стукнул по столу отец. — Эгоистка! О сёстрах подумала? Обо мне подумала? Да на тебе наша еда на месяц и по копеечке в приданое каждой!
— Но я работала, кормила вас, отдавала всё, что было, — всхлипнула Аннушка, обнимая себя за плечи. — Если приданое, то только моё!
— А Вельма и Дуня что, порченными станут? У-у, дура. Ты кому перечишь? Сказал продам — значит продам!
— Не отдам, — вскрикнула, как раненая птица, Аннушка и выбежала из-за стола. — Хоть убейте — не отдам!
— Неблагодарная! Заберите у неё тряпку! — приказ отец, тяжело поднимаясь.
