И вот настало воскресенье, день Святой Пасхи. В назначенное время мы отправились в собор. Из Медичи явился первым Джулиано. Он был любимцем общим, и его приветствовала криками толпа.
Его на входе в храм приветствовал Франческо деи Пацци. Его он обнял. То было сделано, чтобы проверить: нет ли на нём оружия или кольчуги. А вскоре прибыл и правитель сам — Лоренцо Медичи, по прозвищу Великолепный.
Собор был полон. Служба началась. А оба Медичи в разных концах Собора оказались.
Когда момент оговорённый наступил, Франческо деи Пацци, сзади к Джулиано подбежав, нанёс ему удар ужасный. А после стал его разить как сумасшедший. Ему нанёс примерно 19–20 он ударов. Но в возбуждении поранился и сам: себе попал он дважды в ногу.
В этот момент другой из Пацци пытался сзади броситься к Лоренцо. Тот обернулся вовремя, плащом удар удачно отразив. Второй удар, легко скользнув по шее, за ухом рану неглубокую оставил.
Охранники Лоренцо подхватили, во внутренний придел его ввели, а за собою бронзовые двери накрепко закрыли. Тут выскочил на улицу Франческо деи Пацци и стал кричать народу:
— Свобода! Больше нет диктатора! Идёмте во дворец!
Народ же это встретил молча.
Мы поняли, что проиграли…
И мы спасаться бегством стали. Сообщники сбежали раньше.
Тут вышел на балкон Лоренцо сам Великолепный. Его приветствовал народ с великим ликованьем, показывая, что поддерживает лишь его!
А в это время в храме в луже крови лежало тело бездыханное его брата — Джулиано.
Спасаться бегством мне, как Пацци, не пришлось.
Мгновенно перенёсся я обратно, в палату к Государю.
Мне Государь сказал:
— Благодарю за службу. Теперь ты многое мне прояснил: кто заговора главный был зачинщик.
— Считалось раньше — это только Пацци. А оказалось всё сложнее и запутанней намного. Да, между прочим, мне конец истории той ведом. Желаешь ли услышать здесь его?
— Да, Государь, сгораю я от нетерпенья!
— Так вот. Рукой железной этот заговор Лоренцо подавил. Всех заговорщиков поймал и обезглавил.
А, кстати, граф де Монтесекко всё-таки его предупредил, подкараулив у Собора. Но Лоренцо без внимания предупреждение то оставил. Ему он не поверил, посчитав, что это выдумка.
Ну кто осмелится правителя казнить в Святом Соборе в день Великой Пасхи?
Тело Франческо деи Пацци, убийцы брата, Лоренцо приказал разрубить на части и бросить в воды Арно — реки, что протекает там.
Всего казнили больше ста заговорщиков.
Архиепископа повесили на стене собора, над входом. И говорили прихожане после, что его ноги, торчащие из рясы, смотрелись как два языка колокола.
Семейство Пацци разорили. А их богатства все пустили с молотка…
Участие же в заговоре герцога Урбино и Папы Сикста IV так и осталось тайной за семью печатями…
«Самые отвратительные профессии могут доставить минуты удовольствия»
— Теперь, — сказал мой Государь, — тебе задание серьёзнейшее предстоит!
Отправишься ты к предшественнику нашему. Его поклонником давно слыву я, хоть многие его простым считают душегубцем. То государь российский первый — Иван IV Васильевич Грозный.
Его придворным сделаю тебя. Хочу свидетеля я получить его безвременной кончины…
И вот опять вошли мы в душный тот подвал. Привычную я процедуру претерпел и, как обычно, после яркой вспышки всё исчезло!
И снова я уже в привычной Грановитой сказочной палате. Всё по-другому. Интерьер особенный. Лики святых повсюду, и запах запах ладана — навязчив…
Сижу на деревянной лавке я, что по правую руку от царя. Мгновенно понял я, что сижу среди угодных! Бояре в толстых шубах парятся, и мне жарконько!
А слева братия сидящая, по ликам судя, крайне смущена. И догадаться можно, что она обречена, хотя одежды их и лики превосходны!
Тут царь, возвысив голос, прокричал:
— Взять их, замысливших мне погибель!
Вбежали тут же стражники в костюмах алых, с бердышами. Схватили тех бояр, что по леву руку от царя сидели и благим матом уж кричали:
— Царь-батюшка, не мы совсем ту смуту великую и казни жесточайшие чинили!
Но видно было, что «стандарту» нынешнему Грозного царя они совсем не подходили…
И ясно было, что в его понятии они уже юдоль земную прекратили…
Наутро их в котлах с ужасною кипящею смолою и сварили. Они рыдали, выли, о спасении земном вопили!
Но царя при этом славили, хвалили:
— Ты, самый справедливый царь, мы — грешники великие, поэтому, как встарь, иконы отвратили от нас свои благие лики! Такое было нам видение.
Ну, а решил казнить нас, то вари нас щедро, или даже жарь!
Но посетят тебя перед смертью наши с неба мук отверженные ылики!
Я выяснил, что в сонм опричников его попал случайно и оказался я царя любимцем лишь нечаянно!
Басманов Алексей Данилович я — вот моя какая доля. А дальше всё неважно, воля иль жестокая неволя!
Меня царь ценит, держит лишь со мною он совет и для него так важно моё «да», а также моё «нет»!
