— За что прощение? — спросил с любопытством ван Хове.
— За все прегрешения беглого каторжника, сосланного Екатериной на Камчатку.
— Что же вы хотите от нас?
— Содействия друзей. Разве Голландия и Россия не были всегда дружественными державами? Разве Пётр Великий не был желанным гостем в вашей стране? Разве он не постигал с помощью голландских мастеров кораблестроительное искусство?
— О да, кайзер Питер был большим другом голландцев.
— Передайте эти письма — одно здешнему губернатору, другое главному мандарину Кантона.
— О чём письма?
— Они не запечатаны. Можете ознакомиться с ними, если считаете нужным. И прошу вас не медлить. На судне назревает бунт. Де Бенёв сумел восстановить против себя весь экипаж.
— Скажите, господин...
— Степанов.
— Господин Степанофф, ваш предводитель действительно барон?
— Настоящий он барон или самозваный — один Господь Бог ведает. А то, что он беглый каторжник, это уж точно.
Когда Степанов покинул контору Нидерландской Ост-Индской компании, голландцы долго совещались. С письмами, написанными по-французски, конечно, ознакомились.
— Судя по всему, этот Бенёв отчаянный враль и хвастунишка.
— Вы думаете, Степанофф правду говорил?
— Конечно, что-то они там не поделили с Бенёвом и поэтому озлобились друг на друга. Но слова сегодняшнего гостя внушают мне больше доверия, чем бахвальство барона. Надо знать японцев, их стремление к изоляции, чтобы усомниться в справедливости того, что мы слышали вчера от Бенёва.
— Что будем делать с письмами?
— Кантонским властям посылать вряд ли стоит. Хлопот много, а результатов никаких не будет. Губернатору Сальданьи можно и передать. Чтоб немножко проучить и скомпрометировать в его глазах хвастунишку — нечего покушаться на наши интересы.
— На наше монопольное положение в Нагасаки.
— Вот именно.
Ван Хове, понимавший по-португальски, отправился к Сальданьи с письмом Степанова и его сообщников. Он передал губернатору содержание разговора с русским, ничего не прибавив от себя, и передал ему письмо. Губернатор не владел французским и поэтому попросил голландца пересказать его содержание.
— И что вы по сему поводу думаете? — испытующе спросил Сальданьи.
— Затрудняюсь что-либо сказать. За что, как говорится, купил, за то и продаю. Счёл своим долгом оповестить вас как главу власти в Макао.
— Вы правильно поступили. А всё-таки... Не могло здесь быть сведения личных счетов?
— Возможно. Этот господин, приходивший ко мне, был очень враждебно настроен против барона.
— Вот видите. За информацию, дорогой ван Хове, спасибо. Разберёмся.
Попрощавшись с голландцем, губернатор предался размышлениям над тем, что тот поведал ему. Он знал, что все компанейские голландцы болезненно-ревниво относятся к любому посягательству на их торговую монополию в Японии. Именно это могло вызвать у ван Хове и его коллег резкую неприязнь к барону Аладару де Бенёву, рассказывавшему здесь о своих странствиях и японских впечатлениях. А не их ли рук дело — вся эта затея с письмами? Простодушный дом Сальданьи проникся симпатией к барону-мореплавателю. Он и сам произвёл очень благоприятное впечатление, и его щедрые подарки растрогали губернатора, и, наконец, приятное оживление внёс барон и в жизнь колониального захолустья. Губернатор не придумал ничего другого, как откровенно рассказать Беньовскому о визите голландца и показать ему письмо. Так он и сделал, когда Морис Август вернулся с фрегата «Дофин», успешно договорившись обо всём с капитаном де Сент-Илером. Француз запросил за перевозку его команды при полном довольствии изрядную сумму и дал понять, что не намерен уступить ни одного су. Пришлось согласиться с его условиями. Всё же у Беньовского оставался ещё немалый куш из той суммы, которая была выручена от продажи судна и пушнины.
— Я не хотел бы, барон, придавать всей этой истории слишком большого значения, — сказал ему Сальданьи, рассказав о визите голландца и передавая письмо. — Я убеждён, что у вас на корабле есть недоброжелатели.
— Знаете, дом Сальданьи, я как раз сам собирался рассказать вам обо всём. Я был уверен, что появится что-нибудь подобное этому кляузному письму. На корабле назревает бунт.
— Бунт? С какой же целью?
— Завладеть городом, разграбить его склады, лавки и уйти с награбленным добром.
— Серьёзное обвинение. Оно обоснованно?
— Об этом мне сообщили надёжные люди, на которых я могу положиться.
— Кто же зачинщик бунта?
— Тот самый Степанов. Он проникся патологической неприязнью ко мне. Я, видите ли, католик, стало быть, схизмат, иноверец. Эта неприязнь усиливалась по мере того, как я стал пресекать пиратские намерения Степанова и его русских друзей.
— Почему он называет вас беглым каторжником?
