Я оглянулся вслед улепетывающим грабителям. Горячка боя медленно отпускала. Левицкий зачерпнул снег, бросил себе в лицо: над правой бровью его пламенел багровый кровоподтек.
— Вы ранены? — поинтересовался я у него.
— Прикладом попало. Пустяки! — выдохнул он.
— Давайте-ка собираться, пока они, чего доброго, не вернулись с подмогой! Пойдемте. Фомич, вставай. Фомич? — кружил вокруг нашего варнака Чурис.
Викентий, как-то резко постаревший, пошевелился на снегу и застонал, прижимая руку к груди. Под ним медленно растекалось по снегу багровое пятно.
— Попали. Прямо в грудь! — выдохнул он.
— Черт! — тут же подскочил я.
Пуля попала прямо в грудь, разворотив ее. Быстро стянув с Фомича рубаху и тулуп, я разглядывал его рану. Из которой виднелась застрявшая ткань.
— Терпи, Фомич, сейчас вытащу, — приговаривал я.
Быстро прокалив нож на едва горящем костре, я приступил к операции, дав Фомичу в зубы кусок деревяшки. Он хрипел и дергался, так что Титу пришлось держать. Спустя пару минут я смог поддеть пулю и вытащить ее с куском ткани. Быстро соорудив тампон, я заткнул рану, после чего мы перевязали Фомича. Его положили в дровни, и мы тронулись в путь, не забыв обобрать убитых. С них поимели мы немного, пару тулупов, топоров да сапоги.
Старик был бледен и слаб, но кровь течь перестала, безобразным коричневым пятном растекшись по полотну повязки.
На вторую ночь поднялся ветер. Метель сбила с пути. Мы укрылись в яме у корней кедра. Развели крохотный огонь. Фомич снова начал кашлять. На губах у него выступила кровь. Легкое… кажется, у него пробито легкое. Амба. Не жилец…
Осунувшийся Фомич смотрел и видел в наших глазах свой приговор. Впрочем, он и так уже все знал.
— Что, братцы… Кончаюсь?
— Да не, все идет хорошо. Не боись, оклемаешься! — вымученно-бодрым тоном отвечал я. Фомич понимающе прикрыл века.
— Значит, кончаюсь… Господи, помоги! Тяжко умирать без покаяния…
Я промолчал, не желая продолжать бесполезное вранье.
Фомич какое-то время лежал, медленно шевеля губами, как будто молился. Затем прикрыл глаза, словно собираясь с силами.
— Серебро… — вдруг прохрипел он.
— Что? — не понял я.
— Серебро. Четыре с половиной пуда. Чистое. Под метками на южной стене. От кирпичного склада… в пятнадцати шагах. Не забудьте. Зарыл, ребяты. В Нерчинске, на заводе. Когда бежал, не смог его забрать. Чаю, до сих пор лежит. Место надежное…
— Где?
— Я его… зарыл там… на заводе…
Он закашлялся, кровь выступила на губах, глаза закатились.
Мы переглянулись.
Серебро. Пуды серебра.
Несколько минут Фомич молчал, тяжело, с хрипом вдыхая морозный воздух. Потом вдруг открыл глаза и произнес твердо и внятно, будто на миг собрал последние свои силы:
— Задний двор, за вторым кирпичным складом. Под холодным колоколом, в подине. Под присмотром божьей матери!
Взгляд слезящихся глаз Фомича, бесцельно блуждая между нами, вдруг остановился на мне.
— Если я не выберусь, так откопайте его. Там всем хватит. Христом Богом молю — поставьте свечу, закажите службу, просите поминать меня в молитвах. Мне… Мне более ничего на этом свете не нужно!
— Что? Что ты сказал-то? — забеспокоился Софрон. — Какой божьей матери? О чем энто он гуторит?
Но раненый старик уже впал в забытье.
Утром Фомич не проснулся. Достав инструменты, мы выдолбили в мерзлом грунте неглубокую могилу. Тело старого варнака опустилось в вечную мерзлоту — наверно, оно сохранится тут вечно, как мамонты.
Долго молчали. Потом Изя сказал:
— Ну… что? Поверим? Или мертвым нынче доверять нельзя?
— Нерчинск не шутка, — хмуро заметил Софрон. — Там солдаты.
— А серебро? — спросил я. — Это шанс.
— Что делаем? — хмуро спросил Тит.
Я кивнул.
— Идем в Нерчинск.
Так мы повернули с юга на юго-запад. Назад. Туда, где все начиналось. В самую пасть зверя. Но уже не как овцы — как люди, у которых есть цель и нечего терять.
Глава 22
Ещё два дня мы шли в сторону Нерчинска, как нам казалось. Стояли ветреные солнечные дни, стало заметно теплее. Вскоре Мы вышли к руслу довольно широкой реки. В ближайшей заимке нам рассказали, что это река Шилка и что, следуя по ее льду, мы через пару дней достигнем города Нерчинск.
Снег на сопках таял, обнажая каменистые склоны, но толстый лёд на реке еще держался. Весна в Забайкалье — девка капризная. То солнцем пригреет, ручьями зазвенит, то вдруг опять морозцем ударит, будто зима одумалась и решила вернуться. Сани со скрежетом ползли по грязно-серому льду, то и дело стали попадаться трещины и полыньи. Успеть бы доехать на санях до Нерчинска, покуда не вскроется лёд! — вот о чём толковали мы друг с другом.
Но, к счастью, все обошлось.
Нерчинск встретил нас холодом и дымом, столбами поднимавшимся от труб приземистых городских домов. Мы обошли город стороной. Как почти все города здесь, Нерчинск ограничен заставами, на которых с нас спросят паспорт или «вид на жительство», которых у нас нет. Спрятались в ночлежке — развалюхе за чертой города. Тут жили всякие непонятные личности: и те, кто скрывался, и те, кому скрываться было не нужно, — их никто и не искал.
Нас тут приняли как родных.
