Наша проблема заключалась в том, что мы понятия не имели, где на заводе находится кирпичный склад, да и где сам завод. Нужен был проводник.
Найдя среди местных обитателей пару разговорчивых мужиков, я решил их расспросить.
— На завод как бы попасть? — поинтересовался я.
— На какой такой завод? — уставились на меня с непониманием.
— На нерчинский. Он за заставой или где-то за городом? — продолжил расспрос я.
Мужики недоуменно переглянулись.
— Ты что, паря, шутки шутишь? Нерчинский завод на Нерче. Отсюда, почитай, триста вёрст будет! — хмыкнул один из них себе в бороду. Я в ответ уставился на них.
— Это как это? — попытался я уточнить.
— А так это! — передразнил меня тот, что помоложе, чернявый тип со скуластым восточным лицом.
— Нерчинский завод-то, паря, что, думаешь, в Нерчинске? Ага, держи карман шире! Он на реке Нерче, почти что у границы. Только нечего вам там делать.
— Что? Мы, значит, шли не туда? — возмутился Левицкий.
— Выходит, что так, Владимир Сергеевич! — грустно заметил я.
— А отчего нам таки не надо туда идти? — настырно вылез вперед Изя.
— А чего там теперь делать? Завод закрыт. Народ весь, горнозаводских работников, поверстали в казаки и выслали на Амур, боронить, значит, новую землю нашу, Даурию. Каторжных всех на Кару услали. Пустота там, мерзость запустения.
Мы переглянулись. Делать нечего — надо пилить еще триста вёрст!
Не сделали мы и половины версты, как стало окончательно ясно: сани наши, верой и правдой служившие всю зиму по морозу да снегу, теперь стали обузой. Полозья вязли в раскисшей земле, лошаденки последние силы тратили, вытягивая их из топи. Дальше так нельзя было. Нам дорога лежала на юг, в степи. Окончательно стало ясно: менять надо сани на коней. Пришлось возвращаться.
— Мужики, а где бы нам коней добыть заместо саней? — вернулся я к парочке разговорчивых.
— Это вам к амбарщику надо! — охотно отвечал чернявый. — Давай покажу!
Поскольку попасть в город мы не могли, пришлось ждать в кабаке у дороги. Мы сидели около часу, потягивая мутный, но крепкий чай, когда наконец чернобородый тип вернулся в сопровождении миниатюрного китайчонка в стёганом серо-зеленом халате.
— Во-от, этот нехристь вас отведет куда надо, — указал он на китайца.
Тот улыбнулся во всё свое плоское лицо и махнул рукой, приглашая следовать за ним. Очень скоро оказалось, что по-русски он ни бельмеса, только улыбается и машет, показывая путь. Впрочем, нам того и надо было.
Проехали мы так версты три, и наконец улыбчивый китайчонок привел нас к стойбищу торговца. Неказистая юрта, рядом навес, под которым сложен всякий товар: шкуры тарбаганов, кирпичный чай, старательские инструменты. Пристроили наши сани рядом, под тем же навесом. Две штуки, ладно сбитые, крепкие сибирские дровни, хоть и потертые долгой дорогой.
Нам навстречу вышел невысокий, сухонький в синей потертой куртке китаец, волосы которого были заплетены в косу. Глаза узкие, хитрые, всё подмечают. Улыбнулся беззубо, поклонился. Звали его, как мы позже разобрали, Лу Цинь.
Начался торг. Говорили чудно — он по-своему лопочет, мы по-русски да пальцами тычем, руками машем. Языка друг друга толком не знали, так, обрывки слов, что по торговым делам прижились — «моя», «твоя», «цена», «меняй». Купля-продажа жестами, одним словом.
Захар, самый наш хозяйственный кремень-мужик, да еще и знавший несколько слов по-китайски, на сани наши показывает:
— Сани! Хорошо сани! Зима — ехай! Крепко! Два! — И два пальца растопырил.
— Кони надо! Четыре! — Он показывает четыре пальца.
Лу Цинь кивает понимающе, подходит, полозья щупает, дерево ковыряет ногтем. Оценивает. Потом качает головой, цокает языком и показывает на своих лошадей, пасущихся неподалеку — некрупных, коренастых, монгольского типа. Поднимает четыре пальца, потом снова два — мол, за двое саней дам только двух коней.
Захар мотает головой:
— Не! Сани — крепко! Дорога — далеко! Четыре коня!
Лу Цинь руками разводит, что-то быстро говорит на своем языке, показывая на коней, потом на небо, потом снова на сани. Видимо, объясняет, что кони тоже денег стоят, кормить их надо, а сани скоро совсем ни к чему станут — весна же. И опять два пальца сует.
Долго мы так препирались. Солнце уже к полудню поднялось, припекать начало. Мы устали, да и китаец, видно, понял, что просто так мы не отступим. Принес он пиалы маленькие и чайник медный. Сели мы на кошму у входа в юрту. Чай разлил — темный, горький, дымком пахнет. Пьем молча. Воздух теплый, пахнет прелой землей и чем-то еще, незнакомым, китайским — то ли дымом от очага, то ли пряностями какими.
Тишина эта, чай странный будто размягчили нас. Захар вздохнул, посмотрел на Лу Циня, потом на коней.
— Ладно, — говорит. — Два сани — три коня. И седла! Хоть какие! Он показывает три пальца и изображает езду верхом.
Лу Цинь секунду думает, потом лицо его расплывается в улыбке. Он кивает часто-часто:
— Меняй, меняй! Три конь! Седло… мало-мало дам! Хорошо!
