Этот последний особенно нуждался в молитвах. Он умер так же, как жил: как трус, плача, умоляя, чтобы ему сохранили жизнь, и вырываясь так сильно, что Николя Баралю пришлось его оглушить, чтобы продеть голову в петлю.
Наконец, Бернар молился еще за одного человека, за Ратапеннаду, старую колдунью — злодейку, укрывшуюся в своем лесном убежище и продолжавшую строить козни против жителей города. Не для того, чтобы на нее снизошла благодать, — это было почти невозможно, так как Дьявол не так просто отпускает своих слуг, но чтобы смерть наконец вспомнила о ней и взяла бы ее в свою дыру до того, как Арно де Монсальви вернется домой. Поскольку тогда, аббат Бернар хорошо это знал, никто и ничто не сможет спасти старуху от костра…
Все это время путники продвигались по подземному пути, откуда они вынырнули через полчаса. Когда они достигли грота, Катрин глубоко вздохнула, наполняя легкие свежим воздухом, а уши — радостным шумом гула, мчавшего свои стремительные воды в расщелине долины Брат Анфим наклонился к ней:
— Вы себя хорошо чувствуете? Отец аббат беспокоился по поводу вашей раны…
— Я давно так хорошо себя не чувствовала, брат мой! Я могу бороться, мне надо только найти моего мужа или хотя бы Гонне д'Апшье, который ему угрожает, и, верьте мне, я это сделаю!
Решительно взяв одну из палок, приготовленных аббатом у выхода из подземного хода, она начала спускаться по тропинке, которая вела к руслу речного потока.
Было бесполезно оборачиваться для последнего прощания: скалистые выступы долины совершенно закрыли от нее уснувший город и лагерь противника.
Приблизившись к высоким стенам монастыря якобинцев рядом с воротами Сен-Жак, Катрин направила лошадь к небольшому холмику, увенчанному крестом, возвышавшемуся посреди виноградников. Откинув капюшон, который падал ей на глаза, она не замечала, что дождь хлестал ее по лицу. Она смотрела на Париж…
Двадцать три года назад она покинула свой родной город. Двадцать три года и один месяц прошли с тех пор, как после мятежа кабошьенов, унесших жизни ее отца — золотых дел мастера Гоше Легуа, молодого Мишеля де Монсальви и еще многих других людей, рухнул в крови, слезах и страданиях ее скромный мир маленькой беззаботной буржуа, и она бросилась навстречу своей судьбе, странной и страшной.
Катрин уловила дыхание своего юного спутника. Он пробормотал:
— Так вот он — столичный город королевства! Вот он Париж, который столько лет был в руках англичан и который монсеньер коннетабль только что освободил почти без боя.
Эта новость настигла их, когда они подходили к Орлеану. Всадник с большой королевской конюшни, выскочивший как пушечное ядро по направлению к Иссудену, где находил тогда король Карл VII, громко прокричал им:
— Ноэль! Ноэль! Коннетабль Ришмон вошел в Париж! Город наш!..
Была ненастная погода, сырая и пасмурная, шел мелкий и упрямый дождь, проникавший во все щели, но крик гонца достиг ушей двух усталых путешественников, как порыв весеннего ветра, как живительная роса, подаренная умирающему растению.
Ведь дорога была трудной и долгой… Прошло пятнадцать дней, как Катрин и ее паж покинули Карлат после их прибытия в замок. Они выехали назавтра на лошадях, которые им дал мессир Эмон дю Пуже, управляющий, кому госпожа де Монсальви доверила детей, Сару и Мари.
Несмотря на усталость от ночного марш-броска, Катрин не захотела оставаться дольше и немедленно бросилась в погоню за Гонне д'Апшье. Ее плечо, умело обработанное Сарой, болело гораздо меньше, а природная энергия, удвоенная радостью действия и маячившей перед ней опасностью, вернули ей прежнюю бодрость.
Во дворе Карлата она вскочила на лошадь, которую конюх держал за повод, с чувством свободы, пьянящим ощущением вернувшихся сил. Она больше не была владелицей замка, погруженной в тоску и несущей на плечах тяжелый груз ответственности. Она снова стала Катрин больших дорог, женщиной, привыкшей хватать быка за рога, и, на манер овернских погонщиков, ставить на колени. Теперь ей нужен был Гонне д'Апшье. Либо она, либо он. Кто победит? Катрин твердо для себя решила, что это будет она.
Тем не менее, несмотря на подстегивающее нетерпение, она нашла время для остановки в Орильяке, чтобы попытаться заполучить у магистров помощь для своего города. Но быстро поняла, что надежды нет. Весь город, епископ и члены городского совета стучали зубами от страха и лихорадочно готовились к визиту испанского капитана Родриго де Вилла-Андрадо, старого знакомого Катрин.
После того как он разорил зимой Лимузен, Родриго намеревался приступить к осаде укрепленных замков Перигора, Домма и Марейля, за которые еще крепко цеплялись англичане и давно сопротивлялись войску графа д'Арманьяка.
«Мы не можем выделить ни одного лучника, ни единого мешка зерна, — ответили магистраты в один голос, — может случиться, что с минуты на минуту мы сами в них будем нуждаться. Хорошо, если нам еще удастся удовлетворить кастильца золотом, которое мы приготовили».
