Беранже сорвался с места. Растерявшись, он старался помочь Тристану успокоить свою госпожу, не зная толком, что следует делать в подобных случаях. Он был неуклюж, неловок и мешал прево больше, нежели помогал.
Мэтр Ренодо, привлеченный шумом, прибежал в смятении, вооруженный ложкой, с которой капал соус. Но он с первого взгляда разобрался в ситуации.
— Воды, мессир прево! — посоветовал он. — Ей нужно вылить большой кувшин свежей воды на голову! Нет лучшего средства!
Тогда Беранже схватил пустой кувшин, наполнил его из стоявшей в углу бочки и облил свою госпожу, мысленно умоляя ее простить эту непочтительность.
Крики и рыдания тут же прекратились. Остолбенев, Катрин смотрела на мужчин, открыла рот, — чтобы что-то сказать, но, не в силах выговорить ни слова, закрыла глаза и опустилась на плечо Тристана, совершенно обессиленная.
Он тут же поднял ее на руки.
— Ее комната готова? — спросил он. Ренодо заторопился:
— Конечно! Сюда, мессир… Я покажу вам дорогу… Несколько минут спустя Катрин уже лежала на мягком стеганом одеяле в удобной кровати. Она слышала все, что происходит вокруг нее, но была совершенно безучастна. В голове стоял шум, тела своего она не чувствовала, ей казалось, что она плывет в тумане.
Стоя у кровати, Тристан и Беранже смотрели на нее с озадаченным видом, не зная, что предпринять.
— Путешествие было тяжелым, мессир? Она так спешила, что дошла до предела своих сил. Учтите еще и обстоятельства бегства из замка. А теперь вместо радости, облегчения, на которые она так надеялась, этот крах. Что вы можете сделать для нее? — спросил паж.
Беранже спросил это таким тоном, что Тристан Эрмит понял, что перед ним один из этих отчаянных Рокморелей. Он пожал плечами.
— Поручить ее заботам жены трактирщика, чтобы та ее раздела, уложила и подежурила у нее. Ей надо заснуть! И ты, мой мальчик, будешь прав, если поступишь так же; твои веки сами закрываются. Я пойду к коннетаблю и все ему расскажу. Он испытывает дружеские чувства к госпоже Катрин и, конечно же, согласится принять ее и выслушать. Она одна может что-то сделать для своего мужа…
— А правда ли… Монсеньор очень рассержен на мессира Арно?
Лицо Тристана Эрмита ожесточилось, и складка озабоченности пролегла между его светлыми бровями.
— Очень! — признался он. — Никто не любит публично нарушать свое слово, а коннетабль — бретонец, и этим все сказано! Госпоже де Монсальви будет очень трудно добиться прощения атому неблагоразумному…
— Но в конце концов, — вскричал паж, тоже готовый расплакаться, — он не может казнить графа де Монсальви за такую малость?
Тристан помедлил, потом, оглядев мальчика, попытался оценить его стойкость и способность сносить удары. Затем наконец сказал:
— Такая ли малость — слово принца? Несмотря на оказанные услуги, меня не удивит, если Монсальви лишится головы.
— Тогда, — крикнул паж, немедленно вспыхивая, — берегитесь! Потому что не будет ни одного благородного человека во всей Верхней Оверни, который не возьмется за оружие против коннетабля, если он осмелится отнять жизнь у того, кого все уважают… только за то, что он поступил по справедливости!
— Ну, неужели мятеж?
— Возможно, и революция, так как простые люди примут в ней участие. Скажите монсеньеру, чтобы он хорошо подумал, прежде чем наносить удар графу… Если он это сделает, то нанесет удар по всей стране. Может быть, все это стоит воплей жены мясника, разжиревшей на золоте предательства.
Страсть пажа понравилась прево. Он отвесил ему такой хлопок по спине, что тот согнулся.
— Кровь Христова! Вы прекрасный адвокат, мессир де Рокморель! Вы не очень похожи на своих братьев, но по крайней мере так же горячи. Я все в точности передам… тем более что сам люблю отчаянных Монсальви — и его и ее. Оставайся здесь, мальчик, спи, набирайся сил и присматривай за своей госпожой. Я вернусь сегодня вечером посмотреть, как она, и сообщить о положении наших дел.
Он направился к выходу и услышал, как стонет лестница под внушительной массой мадам Ренодо, которая поднимала с пыхтением свои двести фунтов. На пороге Тристан обернулся и нахмурил брови:
— Стоит убедить ее не раскрывать перед коннетаблем и его пэрами… семейных связей с этим проклятым Легуа. Ни одна душа при Дворе не знает, что она из простонародья. Для славы и престижа Монсальви лучше, если и впредь это останется тайной.
Беранже пожал плечами.
— А я думал, что дворянство — это болезнь! — бросил он насмешливо.
— Без сомнения! Но она — единственная, от которой люди отчаянно не хотят выздоравливать. И ты даже не можешь себе представить, насколько те из них, кто особенно ею поражен, презирают людей здоровых.
Полагая, что присутствие в Париже графини де Монсальви может заставить рассерженных овернцев выйти из их убежища, Тристан Эрмит поспешил сообщить им эту новость.
