– Это значило бы подписать вам смертный приговор, не так ли?
Бургомистр опустил голову:
– …особенно моей семье, ведь эти люди не делают различий, а у меня дети…
Он ушел, оставив Готье размышлять над тем, что он услышал.
В эту ночь юноша не сомкнул глаз. Закрытые в одной комнате, Готье и Беранже мучились от бессонницы, тысячу раз передумывая неразрешимый вопрос: как вызволить Катрин и перевезти ее во Францию, которая казалась им потерянным раем?
Что касается посещения бургомистра, Готье поведал Катрин только о его сожалении в причиненном ей зле, Готье предупредил ее о завтрашнем визите супруги бургомистра.
Молодая женщина ответила, что эти угрызения совести были несколько запоздалыми и что она охотно встретится с госпожой Гертрудой, но в любом случае это мало может повлиять на ее слабость и отвращение к пище.
– Я боюсь, и к жизни, – вздохнул Беранже, когда друг передал ему эти слова.
– Особенно к жизни! Я уверен, что она решила умереть, раз теперь уже невозможно избавиться от этого проклятого ребенка! Сегодня она пила одну воду.
– Ты думаешь, она решила умереть от голода? Это было бы ужасно…
– Это на нее похоже. Смерть флорентийки и тупость местных горожан вернули ей прежние тревоги, отвращение к собственному телу, она мучается угрызениями совести. И все же надо, чтобы она ела! А что, если представится возможность бегства? Как сможет ею воспользоваться умирающая? Она уже с трудом передвигается.
На следующий день носочник Никлаус Барбезен, начальник сегодняшнего караула, ввел в комнату высокого монаха с надвинутым на глаза капюшоном, из-под которого была видна лишь длинная рыжая борода.
– Что вы хотите? – нетерпеливо спросил Готье. – Кого вы с собой привели?
Оскорбленный носочник посмотрел на юношу с нескрываемым отвращением.
– Святого монаха-августина, брата Жана, прибывшего из Колони, где он долго молился перед реликвией Трех Королей. По пути в монастырь он узнал, что госпожа де Бразен остановилась в нашем прекрасном городе. Он говорит, что раньше был ее духовником и что…
– Госпожа Катрин не желает никого видеть! Она вчера отслушала мессу.
– Но мне сказали, что она давно не исповедовалась, – прервал его незнакомец с сильным фламандским акцентом. – Вы можете узнать у нее, не захочет ли она ненадолго встретиться с братом Жаном? Если она откажется, я уйду и буду довольствоваться молитвой о ней в нашей часовне.
Монах приготовился ждать и встал у картины, изображающей золотого ангела кисти Яна ван Эйка, висевшей над сервантом.
Что-то в нем насторожило Готье, он сам не мог понять, что именно. Может быть, эта свободная манера созерцать картину, сложив руки за спиной и раскачиваясь из стороны в сторону, или, может быть, то, что эти руки были слишком холеными для бедного монаха в обтрепанной и залатанной одежде.
Не возражая, он постучался в комнату Катрин и вошел. Она встала, но была бледнее обычного. Ее прекрасная нежная кожа из золотистой стала сероватой, на ней проступили голубые вены. Под большими фиалковыми глазами темнели круги: казалось, что она в маске. Белый балахон скрывал одновременно ее худобу и выступающий живот.
При появлении Готье она не повернула головы, когда же он объявил о посетителе, она лишь прошептала:
– Я никого не хочу видеть.
– Но этот монах говорит, что был раньше вашим духовником…
– Какая глупость! У меня никогда не было постоянного духовника. Это просто обманщик.
– Он также говорит, что был вашим другом и что…
Грустно усмехнувшись, она пожала плечами:
– Друг? Здесь?! Кроме несчастного ван Эйка, я не вижу…
– Вы не слишком хорошо выполняете поручения, мой юный друг, – упрекнул юношу неожиданно появившийся монах. – Я попросил спросить у госпожи Катрин, не изволит ли она принять некоего господина, которого она звала своим братом Жаном.
Вдруг его голос стал заметно тише, а сильный фламандский акцент совершенно исчез.
– Послушайте, Катрин! – прошептал он. – Вы раньше часто так меня называли. Посмотрите на меня хорошенько и представьте меня без этой глупой бороды. Представьте меня не в этих грязных лохмотьях, а в золоте и шелках, с гербом нашего доброго герцога Филиппа, вышитым на моей груди.
Глаза Катрин расширились от изумления, обрадованный Готье увидел, как в них загорелись отблески радости.
– Вы? – выдохнула она. – Вы, да еще в таком одеянии? Я сплю?
– Да нет же, это действительно я!
Он подошел к Катрин и церемонно поклонился.
– Может ли мне быть оказана милость поцеловать эту прекрасную ручку? Моя дорогая, хотя я и испугался, увидев вас – от вас остались кожа да кости, – но вы по-прежнему восхитительны. Как хороша ваша улыбка!
Улыбка действительно была похожа на улыбку ребенка, очарованного появлением доброй феи. Готье, о котором она тотчас забыла, был чуть ли не шокирован.
Он пробурчал:
– Может, вы все-таки объясните? Кто этот чудак?
Монах на него обиженно посмотрел:
– Мне кажется, я мог бы задать встречный вопрос: кто этот грубиян?
– Сейчас я вас представлю, – сказала Катрин. – Но сначала, мой дорогой Готье, скажите, где Беранже?
Молодой человек показал на потолок:
