– Что же, отлично, мистер Дэвид, – ответил он. – Рад, что вы оказались таким, как описал вас Ранкилер. А что касается политических дел, то вы совершенно правы. Я стараюсь быть вне всяких подозрений и держусь подальше от политики. Одного лишь не пойму: как я могу оказать вам помощь, не зная ваших обстоятельств.
– Сэр, – сказал я, – достаточно, если вы напишете его светлости Генеральному прокурору, что я молодой человек из довольно хорошего рода и с хорошим состоянием – и то и другое, по-моему, соответствует истине.
– Так утверждает и Ранкилер, – сказал мистер Бэлфур, – а это Для меня самое надежное ручательство.
– Можно еще добавить (если вы поверите мне на слово), что я верен англиканской церкви, предан королю Георгу и в таком духе был воспитан с детства.
– Все это вам не повредит, – заметил мистер Бэлфур.
– Затем, вы можете написать, что я обращаюсь к его светлости по чрезвычайно важному делу, связанному со службой его величеству и со свершением правосудия.
– Так как вашего дела я не знаю, – сказал мистер Бэлфур, – то не могу судить, сколь оно значительно. Поэтому слово «чрезвычайно» мы опустим, да и «важное» тоже. Все остальное будет написано так, как вы сказали.
– И еще одно, сэр, – сказал я, невольно потрогав пальцем шею, – мне очень хотелось бы, чтобы вы вставили словечко, которое при случае могло бы сохранить мне жизнь.
– Жизнь? – переспросил он. – Сохранить вам жизнь? Вот это мне что-то не нравится. Если дело столь опасно, то, честно говоря, я не испытываю желания вмешиваться в него с завязанными глазами.
– Я, пожалуй, могу объяснить его суть двумя словами, – сказал я.
– Да, вероятно, так будет лучше.
– Это эпинское убийство, – произнес я.
Мистер Бэлфур воздел руки кверху.
– Силы небесные! – воскликнул он.
По выражению его лица и по голосу я понял, что потерял защитника.
– Позвольте мне объяснить… – начал я.
– Благодарю покорно, я больше ничего не желаю слышать, – сказал он. – Я in toto[1] отказываюсь слушать. Ради имени, которое вы носите, и ради Ранкилера, а быть может, отчасти и ради вас самого, я сделаю все для меня возможное, чтобы помочь вам; но об этом деле я решительно ничего не желаю знать. И считаю своим долгом предостеречь вас, мистер Дэвид. Это глубокая трясина, а вы еще очень молоды. Будьте осторожны и подумайте дважды.
– Надо полагать, я думал больше, чем дважды, мистер Бэлфур, – сказал я. – Позволю себе напомнить вам о письме Ранкилера, в котором он – верю и надеюсь! – выражает одобрение тому, что я задумал.
– Ну, ладно, ладно, – сказал мистер Бэлфур и еще раз повторил: – Ладно, ладно. Сделаю все, что могу. – Он взял перо и бумагу, немного помедлил и стал писать, обдумывая каждое слово. – Стало быть, Ранкилер одобряет ваши намерения? – спросил он немного погодя.
– Мы обсудили их, и он сказал, чтобы я, уповая на бога, шел к своей цели.
– Да, без божьей помощи вам не обойтись, – сказал мистер Бэлфур и снова принялся писать. Наконец, он поставил свою подпись, перечел написанное и опять обратился ко мне: – Ну, мистер Дэвид, вот вам рекомендательное письмо, я приложу свою печать, но заклеивать конверт не стану и дам его вам незапечатанным, как положено по этикету. Но поскольку я действую вслепую, я прочту его вам, а вы глядите сами, то ли это, что вам нужно.
"Пилриг, 26 августа 1751 года.
Милорд!
Позволяю себе представить вам моего однофамильца и родственника Дэвида Бэлфура из Шоса, молодого джентльмена незапятнанного происхождения, владеющего хорошим состоянием. Кроме того, он обладает и более ценным преимуществом – благочестивым воспитанием, а политические его убеждения таковы, что ваша светлость не может желать ничего лучшего. Я не посвящен в дела мистера Бэлфура, но, насколько мне известно, он намерен сообщить вам нечто, касающееся службы его величеству и свершения правосудия, то есть того, о чем, как известно, неустанно печется ваша светлость. Мне остается добавить, что намерение молодого джентльмена знают и одобряют несколько его друзей, которые с надеждой и волнением будут ждать удачного или неудачного исхода дела".
– Затем, – продолжал мистер Бэлфур, – следуют обычные изъявления преданности и подпись. Вы заметили, я написал «несколько друзей»; надеюсь, вы можете подтвердить, что я не преувеличиваю?
– Несомненно, сэр, мои цели и намерения знают и одобряют не один, а несколько человек, – сказал я. – А что касается вашего письма, за которое с вашего разрешения я приношу вам благодарность, то оно превзошло мои надежды!
– Это все, что я сумел из себя выжать, – сказал он, – и, зная, что это за дело, в которое вы намерены вмешаться, я могу только молить бога, чтобы мое письмо принесло вам пользу.
