Мой родственник заставил меня отобедать с ним – «дабы поддержать честь дома», – сказал он; поэтому на обратном пути я шагал гораздо быстрее. Я думал только о том, как бы поскорее покончить со следующей частью моего дела, и спешил навстречу опасности; ведь для человека в моем положении возможность отделаться от колебаний и искушения сама по себе очень соблазнительна; тем сильнее было мое разочарование, когда я, добравшись до дома Престонгрэнджа, услышал, что его нет. Должно быть, мне сказали правду, и его в самом деле не было дома ни в ту минуту, ни в последующие несколько часов; но потом я убедился, что Генеральный прокурор вернулся и принимает в соседней комнате гостей, а о моем присутствии, очевидно, просто позабыли. Я бы давно ушел, если бы не страстное желание немедленно рассказать все, что я знаю, чтобы наконец-то заснуть со спокойной совестью. Сначала я пробовал читать: в маленьком кабинете, где я ждал, были всевозможные книги. Но, боюсь, от этого чтения было мало проку; а небо тем временем заволокли тучи, сумерки наступили раньше обычного, а кабинетик освещался оконцем вроде бойницы, и в конце концов мне пришлось отказаться от единственного развлечения (если это можно так назвать) и остальное время ждать в тягостном безделье. Впрочем, одиночество мое несколько скрашивали доносившиеся из ближней комнаты приглушенные разговоры, приятные звуки клавикордов и поющий женский голос.
Не знаю, который был час, но уже давно стемнело, когда дверь кабинета открылась и на пороге появился освещенный сзади высокий мужчина. Я тотчас же встал.
– Здесь кто-то есть? – спросил вошедший. – Кто это?
– Я пришел к Генеральному прокурору с письмом от лорда Пилригского, – ответил я.
– И давно вы здесь?
– Боюсь назвать точно, сколько именно часов, – сказал я.
– Впервые об этом слышу, – с коротким смешком отозвался вошедший. – Должно быть, моя челядь позабыла о вас. Но вы своего добились, я Престонгрэндж.
С этими словами он прошел в смежную комнату, куда по его знаку я последовал за ним и где он зажег свечу и сел за письменный стол. Это была длинная, но просторная комната, сплошь уставленная книжными полками вдоль стен. Огонек свечи в углу слабо освещал статную фигуру и энергичное лицо Генерального прокурора. Он был красен, глаза его влажно блестели, и, идя к столу, он заметно пошатывался. На нем, несомненно, сказывался обильный ужин, однако и разум и язык повиновались ему полностью.
– Ну что же, садитесь, сэр, – сказал он, – и давайте сюда письмо из Пилрига.
Он небрежно пробежал глазами начало письма, взглянул на меня и кивнул, дойдя до моего имени, но последние строчки, как мне показалось, прочел с удвоенным вниманием – я даже могу поручиться, что он перечел их дважды. Вполне понятно, что в это время у меня колотилось сердце: ведь я перешел свой Рубикон и очутился на поле битвы.
– Весьма приятно познакомиться с вами, мистер Бэлфур, – сказал он, дочитав письмо. – Разрешите предложить вам стакан кларета.
– С вашего позволения, милорд, вряд ли это будет правильно, – ответил я. – Как сказано в письме, я пришел по важному для меня делу, а так как я не привычен к вину, оно может подействовать на меня плохо.
– Что же, вам виднее, – сказал он. – Но если разрешите, я, пожалуй, выпил бы бутылочку.
Он позвонил, и слуга, словно по условному сигналу, внес бутылку вина и стаканы.
– Вы решительно не хотите присоединиться ко мне? – спросил прокурор.
– Ну, тогда – за продолжение знакомства! Чем могу вам служить?
– Вероятно, мне следует начать с того, милорд, что я явился по вашему настойчивому приглашению, – сказал я.
– Стало быть, у вас есть некоторое преимущество передо мной, ибо могу поклясться, что до нынешнего вечера я никогда о вас не слышал.
– Верно, милорд, мое имя вам совершенно незнакомо, – сказал я. – И все же вы с некоторых пор стремитесь встретиться со мной и даже объявили об этом публично.
– Желательно, чтобы вы подсказали мне разгадку, – ответил он. – Я не пророк Даниил.
– Быть может, вам будет легче понять меня, если я скажу, что, будь я расположен шутить – а это не так, – я бы мог потребовать с вашей милости двести фунтов.
– На каком основании? – осведомился он.
– На том основании, что за мою поимку обещана в объявлении награда, – сказал я.
Он резко отодвинул стакан и выпрямился в кресле, где до сих пор сидел развалясь.
– Как прикажете это понимать? – спросил он.
– "Высокий, крепкий юноша лет восемнадцати, – прочел я на память, – говорит чисто, не как горец, бороды не имеет".
– Помню эти слова, – сказал он, – и, если вы явились сюда с необдуманным намерением позабавиться, они могут стать для вас пагубными.
– Намерения мои серьезны, – отвечал я, – ибо речь идет о жизни и смерти, и вы меня отлично поняли, я тот, кто разговаривал с Гленуром, когда в него выстрелили.
– Раз вы явились ко мне, могу предположить только одно: вы считаете себя невиновным, – сказал он.
– Вы совершенно правы, – подтвердил я. – Я преданнейший слуга короля Георга, но если бы я знал за собой какую-нибудь вину, я бы поостерегся входить в логовище льва.
