– Вы забыли, что мы сейчас судим этих Стюартов, – многозначительно сказал он. – Если нам придется судить и вас, тогда совсем другое дело, тогда я буду настойчиво расспрашивать вас о том, что сейчас хочу пропустить. Однако продолжим. В показаниях мистера Манго Кемпбелла говорится, что вы сразу же бросились бежать вверх по склону. Это верно?
– Не сразу, милорд; побежал я потому, что увидел убийцу.
– Значит, вы его видели?
– Так же ясно, как вижу вас, милорд, хотя и не так близко.
– Вы его знаете?
– Я мог бы его узнать в лицо.
– Вы побежали за ним, но, очевидно, вам не удалось его догнать?
– Нет.
– Он был один?
– Да, он был один.
– И никого поблизости не было?
– Неподалеку в лесу был Алан Брек.
Прокурор положил перо.
– Я вижу, мы играем в «кто кого перетянет», – сказал он. – Эта забава может плохо для вас кончиться.
– Я стараюсь следовать совету вашей светлости и только отвечать на вопросы, – возразил я.
– Будьте благоразумнее и одумайтесь, пока не поздно. Я отношусь к вам с заботливым участием, которое вы, как видно, не цените; если вы не будете осмотрительнее, оно может оказаться напрасным.
– Я очень ценю ваше участие, но вижу, что происходит некое недоразумение, – сказал я чуть дрогнувшим голосом, ибо понял, что сейчас предстоит схватка. – Я пришел убедить вас своими показаниями, что Алан Брек совершенно непричастен к убийству Гленура.
Прокурор, казалось, на мгновение даже растерялся: он застыл, поджав губы и сузив глаза, как разозленная кошка.
– Мистер Бэлфур, – сказал он наконец. – Я решительно заявляю; вы поступаете во вред собственным интересам!
– Милорд, – ответил я, – в этом деле я так же мало считаюсь с собственными интересами, как и ваша светлость. Видит бог, я пришел сюда с единственной целью: добиться, чтобы свершилось правосудие и невиновный был оправдан. Если при этом я навлек на себя гнев вашей светлости – что же, я в ваших руках.
Он встал с кресла, зажег вторую свечу и пристально поглядел мне в глаза. Я с удивлением заметил, как резко изменилось выражение его лица: оно стало чрезвычайно серьезным, и мне даже показалось, что он побледнел.
– Вы либо чересчур наивны, либо совсем наоборот, и я вижу, что с вами надо говорить откровеннее, – сказал он. – Это – дело политическое… да, да, мистер Бэлфур, хотим мы того или нет, но это – политическое дело, и я дрожу при мысли о том, что оно за собой повлечет. Вряд ли нужно объяснять юноше, получившему такое воспитание, как вы, что к политическому делу мы относимся совсем по-иному, чем к обыкновенному уголовному. Salus populi supremo lex[2], – этот принцип допускает большие злоупотребления, но в нем есть та сила, которой проникнуты все законы природы, а именно: сила необходимости. Разрешите, я объясню вам несколько подробнее. Вы хотите, чтобы я поверил…
– Прощу прощения, милорд, я хочу, чтобы вы верили только тому, что я могу доказать, – перебил я.
– Ай-ай, молодой человек! – сказал он. – Не будьте столь дерзким и позвольте человеку, который годится вам по меньшей мере в отцы, изъясняться пусть даже неточно, но по-своему и беспрепятственно высказывать свои скромные суждения, даже если они, к сожалению, не совпадают с мнением мистера Бэлфура. Итак, вы хотите, чтобы я поверил в невиновность Брека. Я бы не придал этому значения, тем более что мы не можем поймать беглеца. Но вопрос о невиновности Брека заведет нас слишком далеко. Признать его невиновность – значит отказаться от обвинения второго преступника, человека иного склада, давнего изменника, который уже дважды поднимал оружие против своего короля и дважды был помилован. Он подстрекатель всякого недовольства, и кто бы ни сделал тот выстрел, вдохновителем был, бесспорно, он. Мне незачем вам пояснять, что я говорю о Джемсе Стюарте.
– А я, ваша светлость, честно вам скажу, что пришел к вам в дом только для того, чтобы заявить о невиновности Алана и Джемса и сообщить, что я готов дать показания перед судом.
– Я вам так же честно отвечу, мистер Бэлфур, – сказал он, – что ваши показания по этому делу мне не желательны и я хочу, чтобы вы вовсе от них воздержались.
– Вы, человек, возглавляющий правосудие в нашей стране, толкаете меня на преступление! – воскликнул я.
– Я – человек, грудью стоящий за интересы своей страны, – ответил он,
– и понуждаю вас из политической необходимости. Патриотизм не всегда нравствен в строгом смысле этого слова. Но вы, я полагаю, должны быть рады; ведь в этом ваше спасение. Факты – серьезная улика против вас, и если я еще пытаюсь вытащить вас из пропасти, то это, конечно, отчасти потому, что мне нравится честность, которую вы доказали, явившись ко мне, отчасти из-за письма Пилрига, но главным образом потому, что в этом деле для меня на первом месте – долг политический, а судейский долг – на втором. По этой причине я все с той же откровенностью повторяю вам: ваши показания мне не нужны.
– Не сочтите, милорд, мои слова за дерзость – я только называю вещи своими именами, – сказал я. – Но если ваша светлость не нуждается в моих показаниях, то, вероятно, другая сторона будет чрезвычайно им рада.
