— Хэммер и Гласс — молоток и стекло. Звучит неплохо.
Он подыскивал замену убитому дружку, но еще не мог знать, что я для этого не гожусь.
Мы пришли в деревушку около девяти часов. Дети играли в пыли на дороге. Они тут же окружили нас с протянутыми руками, выпрашивая еду и сладости. Нам нечего было им дать, и сержант Экс шуганул их прочь. Но они плелись за нами в надежде хоть что-нибудь получить. Наконец я не выдержал, вытащил из ранца жестянку с сухим пайком и швырнул далеко назад на дорогу. Дети бросились за ней. Сержант косо посмотрел на меня, а Хэммер насмешливо улыбнулся и назвал меня простофилей. Я не обратил на это внимания.
Двигаясь дальше, мы совсем не встречали взрослых мужчин. Перед хижинами стояли или сидели на корточках в пыли у порога одни старики. Они отрешенно смотрели на нас глазами много поживших людей, познавших горечь жизни и смирившихся с ней. Интересно, что думали эти усталые, изможденные люди? Например, о свирепствующей вокруг бесконечной войне? Их жизнь была такой простой, вся она прошла в этой деревне и окружающих ее полях. Что они думают о чужестранцах, вторгающихся в их деревушку? Как им понять постоянное движение вертолетов, прорезающих их голубое небо; танков и полугусеничных машин, разворотивших их зеленые поля; вооруженных патрулей, шлепающих через их рисовые поля, где они возделывают землю? Я читал, что большинство жителей отдаленных деревушек не знают ни имени своего президента, ни местонахождения правительства. Мы в Штатах знаем то и другое и явились сюда распространять свои идеи, хотя ни они нас, ни мы их не понимаем. Однако они понимают язык пушек и, когда мы шагаем мимо их соломенных хижин, улыбаются нам. Это их единственное средство защиты.
Сержант Экс решил начать обследование с рыночной площади. Это был жизненный центр деревушки, и в этот ранний час там уже шла оживленная торговля. И продавцами и покупателями были женщины. Не видно было ни одного мужчины. Это типичная деревенская картина. Все здоровые мужчины отсутствовали: кто в вооруженных силах Южного Вьетнама, кто воевал с Вьетконгом, кто где-то скрывался. Всякий мужчина призывного возраста был подозрительным для обеих сторон, и семья могла видеть его только с наступлением темноты, когда он мог не опасаться проверки американцев и остерегался только вьетконговцев.
Мы шли через рыночную площадь, держа винтовки наготове. Торговки и покупательницы не обращали на нас внимания. Американские патрули были частью их повседневной жизни, и их, видимо, не беспокоило паше присутствие. В конце рынка, около одной из хижин, шла похоронная церемония, раздавались вопли и плач. Покойник-старик лежал на деревянном столе, окруженный горящими свечами, испускающими толстые кольца дыма. Члены семьи и друзья покойного — все женщины, кроме двух-трех стариков, — сидели полукругом на земле, скрестив ноги. Время от времени та или иная женщина горестно вскрикивала, но никто не пытался ее успокоить. Мне казалось, что, как только затихал вопль одной из плакальщиц, тут же вступала другая, словно таков был похоронный ритуал. Странно было видеть эту церемонию посреди оживленной рыночной торговли. Но это было не так уж необычно в стране, где жизнь и смерть существуют в такой близости, какой я никогда не знал.
Мы двинулись дальше, когда Хэммер в нерешительности остановился: его внимание привлекла группа плакальщиц, ближайшая к покойнику. Пристально вглядевшись в них, он отвел сержанта Экса в сторону и что-то зашептал ему. Я наблюдал, как сержант изучающе смотрит на плакальщиц, и следовал за его взглядом. Пять женщин в черном, опустив голову, стонали и причитали. Через определенный промежуток времени та или иная откидывала голову назад и издавала громкий вопль. Только одна маленькая фигурка в центре, чье лицо скрывалось под черной накидкой, оставалась неподвижной и молчаливой.
— Говорю вам, это мужчина, — сказал Хэммер сержанту так громко, что его услышали все. — Я видел его лицо. Ему лет семнадцать-восемнадцать. У гуков это призывной возраст. Я докажу вам.
Мы столпились вокруг сержанта. Он покачал головой.
— Нет. Давайте последим минутку. Вы двое, — он указал на солдат, которые шли впереди меня, — обойдите эту группу и смотрите в оба. Ничего не предпринимайте без серьезной причины. И не вздумайте стрелять без разбора. Если это гук, мы возьмем его втихую. Только следите, чтобы он не попытался бежать. Понятно?
Солдаты кивнули и отправились на противоположную сторону похоронной группы, заняв позицию, откуда можно было наблюдать передний ряд плакальщиц.
Мы четверо стояли без дела под деревом в нескольких ярдах от них. Сержант Экс закурил сигарету и предложил нам. Все взяли, кроме меня. Мне хотелось выкурить марихуану, чтобы прошло стеснение в груди, но я воздержался. Я не курил травку, когда прошлый раз выходил с этим сержантом, и не знал, как он к этому относится. Он действовал строго по уставу, и я не хотел ему перечить.
Последив несколько минут за плакальщицами, Хэммер стал проявлять нетерпение.
