Так примерно представлял себе происходящее радиотелеграфист сержант Расиньский, сидевший на вращающемся кресле у своей аппаратуры. Сержанту казалось, что он слышит, как снаряды застревают в стенах здания и в клочья разносят его, что каземат вот-вот рухнет, чтобы похоронить его самого, и майора, и капитана под обломками кирпича, железа, бетона.
После приема первых донесений от вартовен и сторожевых постов сержант Расиньский пока не был занят делом. Почти рядом с ним, на стуле у стены, сидел майор Сухарский. Минуту назад он спустился с наблюдательного пункта в центральный узел связи и теперь спокойно курил папиросу, глядя на нервно шагавшего капитана Домбровского.
— Сейчас они должны прекратить обстрел, — сказал майор, и капитан, остановившись, посмотрел на часы.
Майор Сухарский догадывался, даже мог с уверенностью сказать, что творилось в душе его заместителя. Что же касается его самого, то первый залп линкора полностью разрядил нараставшее в нем в течение многих дней напряжение, прояснил мучившие его проблемы, разрешил сложные вопросы. Сейчас уже не оставалось никаких сомнений и никаких неясностей. Требовалось одно: вступить в бой и сражаться. А это было уже простое и понятное дело. Правда, он обязан был помнить, что в эти первые минуты, а может быть и часы, бой был знакомым делом только для таких старых вояк, как он сам, хорунжий Грычман, да еще старший сержант Пётровский. Кроме этой тройки, на Вестерплятте не было солдат с военным опытом. Он отлично знал также, что никакие учения и маневры не в состоянии подготовить людей к грому первой настоящей артиллерийской канонады, к сокрушительному огневому налету, после которого не придет посредник и не посчитает количество попаданий в цель. Сейчас здесь было поле битвы, и каждый из них, этих хорошо обученных солдат, понимал, что сюда вместо посредника приходит смерть. И каждым на какой-то момент, может быть на самый короткий миг, овладевало чувство страха. Сам он когда-то, в самом первом бою, тоже боялся умереть.
— Что-то они, однако, не спешат с прекращением огня, — заметил капитан.
Голос Домбровского заставил майора Сухарского отвлечься от мечтаний. Он поднял голову. Домбровский по-прежнему стоял перед ним. Майору вспомнился тот момент, когда они вдвоем несколько минут назад стояли у окна его кабинета на втором этаже, а снаряды рвались уже за углом дома, густо осыпая стены осколками. Домбровский отступил тогда от окна всего на полшага. «Такой не струсит», — констатировал в тот момент майор. Он знал, что человек в военном мундире становится настоящим солдатом с той самой минуты, как побеждает в себе чувство страха.
— Подожди немного, Францишек, сейчас, видимо, закончат.
Как бы в подтверждение слов майора грохот разрывов внезапно смолк. Капитан сорвал трубку с рычагов аппарата, а Расиньский быстро переключил на него кабели всех направлений. Первой отозвалась пятая вартовня, с которой докладывал плютоновый Петцельт, затем подключились следующие, и наконец послышался голос хорунжего Грычмана:
— Потерь не имеем. Артналет перенесли нормально. Неприятеля еще не видно, но думаю…
Трубка умолкла. Домбровский крикнул:
— Алло, Грычман! Что случилось? Грычман!
Расиньский поправил штепсель, и капитан снова услышал голос хорунжего, торопливый и возбужденный.
— Идут, пан капитан, вижу их. Идут прямо на нас!
— Так бей их, Грычман! Бей, сто чертей им в глотку!
На палубе линкора «Шлезвиг-Гольштейн» репортер еженедельника «Кригсмарине» Фриц О. Буш записывал:
