От укрытых в густой траве заграждений, о которые то и дело будешь спотыкаться и из которых не так-то легко выпутаться, немцев отделяло всего несколько десятков метров. Они бежали быстро, небольшими, но плотными группами, бежали совершенно открыто, а пролом в крепостной стене преодолевали уже следующие отделения. Ковальчик не понимал, почему медлит хорунжий. Он снова почувствовал учащенное, неровное биение сердца. Быстро взглянул направо и налево; все, как и он, прильнув к оружию, смотрели на предполье. У плютонового Барана, склонившегося над прицелом станкового пулемета, из-под каски стекали тонкие струйки пота.
Немцы уже почти добежали до первой линии заграждений. Сейчас они начнут падать, наткнувшись на тщательно замаскированные препятствия. Может быть, этого момента и ждет хорунжий? Слева, возле железнодорожной ветки, находился пост капрала Шамлевского, который должен был уже давно открыть огонь. Ковальчик посмотрел в ту сторону; с высокого вала позиция Шамлевского была видна хорошо, но пулеметчик не заметил в траншее и стрелковых ячейках какого-либо движения — они были пусты. Ковальчик подумал было, что Шамлевский испугался и сбежал со своего поста. «Подожди, сукин сын, поговорю с тобой утром», — буркнул он. Но в ту же секунду увидел капрала, высовывавшегося из-за угла старого склада боеприпасов. Шамлевский некоторое время возился с затвором ручного пулемета, манипулировал с оружием. Затем, разогнувшись, он двумя длинными прыжками достиг траншеи, плашмя упал в выемку ячейки, и из ствола его пулемета вырвалось длинное желтое пламя.
Первые группы немцев добежали уже до склада, и Шамлевский стрелял почти в упор по наступавшим. Ковальчик видел, как бежавший впереди штурмовой группы высокий унтер-офицер вдруг вскинул вверх руки, застыл в этом положении на какую-то долю секунды, а потом, схватившись за живот, скрючился и рухнул на землю. Даже сквозь сухой, острый треск пулеметных очередей, которые одну за другой выпускал из своего пулемета Шамлевский, Ковальчик услышал крики, стоны и проклятья в рядах немцев. Атакующие вдруг приостановились, наткнувшись на невидимые препятствия. Бежавшие позади начали отступать, рассыпаться в стороны, прятаться за кусты. Группы вражеских солдат, которые еще минуту назад двигались строем, рассеялись и смешались. Ковальчик увидел перекошенные от ужаса лица, широко раскрытые рты, жадно хватающие воздух. Капралу казалось, что пулемет обжигает ему ладони, а палец все сильнее и сильнее нажимает спуск… И как раз в этот момент послышалась спокойная команда хорунжего Грычмана:
— А сейчас огонь, ребята! Побольше огня!
Первой очередью Ковальчик ударил в центр одной из наиболее многолюдных групп наступавших. Потом, чуть наклонив ствол пулемета и поправив прицел, начал хлестать длинными очередями. Он переносил огонь то к краю поляны, то к ее середине. И все время старался отсечь атакующих от первых деревьев леса, поставить перед ними огненный заслон.
А там внизу, на поляне, творилось что-то страшное. Штурмовые группы немцев, удирая из-под огня пулемета Шамлевского, тут же попадали прямо под прицел солдат Грычмана, которые плотно перекрыли врагу путь к отступлению. Немцы метались по поляне в поисках какого-либо укрытия. Охваченные паникой, парализованные страхом, они забыли в тот момент об атаке и помышляли лишь о том, как вырваться из-под пуль. Огненное кольцо вокруг них сжималось с каждой минутой. Предполье было усеяно ранеными и убитыми. В поисках спасения часть вражеских солдат устремилась к морю. Ковальчик приподнял ствол пулемета. Старательно прицеливаясь, он видел, как бегущие бросают оружие. От пляжа их отделяло всего несколько десятков метров, когда капрал нажал спуск. Пули не достигли цели и лишь прострочили землю, подбросив вверх облака пыли и пучки срезанной травы. Ковальчик поправил прицел и дал вторую очередь. Немцы, казалось, завертелись на месте. Словно споткнувшись на бегу, они начали падать на траву. Двое последних сумели, однако, достичь берега. Пули настигли их, когда оба находились уже неподалеку от волнореза. Только тогда Ковальчик прекратил огонь.
Умолкли также пулеметы плютонового Барана и рядового Доминяка. На широкой поляне остались лишь убитые. Ковальчик не пытался их сосчитать. Он просто смотрел на темные пятна мундиров, на раскинутые руки, на обращенные к нему мертвые лица, пока к горлу не подступила тошнота.
— Ковальчик и Доминяк! — послышался за спиной голос хорунжего Грычмана. — Огонь по железнодорожным путям! Короткими очередями!
