«Легкая мгла лежала перед Новым Портом, когда в 4.40 первого сентября 1939 года из густой дымки, стелющейся над водой и лесом, всплывал новый день. Когда уже можно было различить линию берега и дома, старый линкор медленно, словно призрак, скользнул с места своей стоянки и взял курс в направлении Вестерплятте. В 4.45 расстояние до беспечно спавшей польской базы составляло всего 100—200 метров. Царит полная тишина, только какой-то слишком усердный петух громко возвещает о наступлении утра. Через минуту, когда напряжение на палубе достигает предела, раздаются пронзительные звонки сигнала тревоги.
— Залп!
Желтые и бронзово-темные облака дыма тянутся вслед вырвавшимся из стволов орудий крупнокалиберными снарядами. Когда эти снаряды накрыли Вестерплятте, вздымая фонтаны земли и столбы пламени, казалось, что на полуострове разверзся ад. На Вестерплятте заклубились тучи дыма, во многих местах разбушевались пожары, изрыгая высокие столбы желто-оранжевого пламени; обломки железа, стали и дерева, камни и земля с какой-то огромной силой вздымались вверх, а потом с грохотом и лязгом падали на землю.
— Стой! Батарея, стой!
Наступившая внезапно тишина поразила людей. Все посмотрели на часы: всего шесть минут длился этот первый обстрел.
— Как думаете, остался там кто-нибудь в живых? — спросил боцманмат[10] прислугу своего орудия.
Моряки молча качали головами, вытирая пот со лба.
— Нет, господин боцманмат, можно с уверенностью сказать — никто!»
Сквозь пролом в красной крепостной стене на фоне растущих за ней высоких кустов хорошо вырисовываются силуэты немцев. Один за другим они вскакивали в пролом и накапливались у внутренней стороны стены. Ковальчик крепче прижимал к плечу приклад ручного пулемета и спокойно наводил ствол на первую группу. Он хорошо слышал голос Бронека Усса, который докладывал Грычману:
— Пан хорунжий, идут два отделения. Сейчас уже три. Целый взвод!
Произнося два последних слова, Усс уже не говорил, а кричал, и Ковальчик отметил про себя, что у Бронека, пожалуй, слишком напряжены нервы. Сам пулеметчик, к собственному удивлению, оставался слишком спокойным. Правда, когда взрывная волна после первого залпа подбросила в воздух плютонового Барана, Ковальчик инстинктивно кинулся под защиту вала и втиснул голову между двумя ящиками с гранатами, ожидая, что с минуты на минуту придется расстаться с жизнью. Но шло время, в лесу за их постом нарастал грохот рвущихся снарядов, а с пулеметчиком ничего не случилось. Тогда-то он и услышал голос хорунжего Грычмана, выкрикивавшего его фамилию. Спокойный голос командира помог Ковальчику опомниться, мигом прийти в себя. Он тут же возвратился на свою позицию. Сердце билось еще часто, неровно, но ритм ударов становился все медленнее и вскоре полностью пришел в норму.
Немцы бежали в направлении небольшой полянки, поросшей редкими кустами. Ковальчик хорошо их видел и мог бы брать на прицел даже одиночные фигуры. Но хорунжий, внимательно наблюдавший за предпольем с мостика между двумя огромными елями, почему-то медлил с приказом на открытие огня.
— Не стрелять, — повторял он все время. — Не стрелять!
