Этого ждали все. Каждый пост, который обходил Сухарский, был готов открыть огонь, но противник не появлялся. Майор зашел в боковое, наполовину завалившееся крыло здания. За большими плитами разбитого бетона здесь лежали солдаты плютонового Беняша. Их минометы были разбиты, и они должны были защищать теперь казармы винтовками и гранатами, которые лежали около них. Сухарский остановился за большим блоком, сброшенным с верхнего этажа, поднес бинокль к глазам и принялся разглядывать мертвый, похожий на лунный пейзаж: все предполье было изрыто огромными дымящимися воронками, черная земля образовала вокруг них широкие кольца кратеров. Сожженные деревья поднимали к небу обугленные обрубки сучьев; по откосу, мягко спускавшемуся к краю леса, стелилась темная прядь дыма, она заслоняла остальную часть полуострова. Где-то там, в глубине, в буром дыму находятся развалины двух вартовен, мимо которых пройдут теперь безнаказанно штурмовые группы противника, выскользнут из леса, не задержанные прицельным огнем солдат Будера, Грычмана, Рыгельского и Грудзиньского, пойдут между этими воронками, окружат со всех сторон казармы, а потом…
Он услышал за спиной шаги и обернулся. Капитан Домбровский прислонился к выщербленному цементному блоку и спросил:
— Заснули они, что ли? Упускают лучшее время.
Молчание противника удивляло и Сухарского. Будь он командиром на той стороне, он пошел бы в наступление сразу же после налета, использовал бы его психическое воздействие, ту дезорганизацию, которую он должен был вызвать в системе обороны противника, бросил бы штурмовые группы на солдат, еще придавленных к земле. А немцы не обнаруживали никаких признаков жизни. Единственным объяснением этого странного их поведения могло быть то, что они хотят ввести в бой новый вид оружия или возобновить воздушную атаку.
— Второго налета мы не выдержим.
Он сказал это скорее себе, чем капитану, но Домбровский беспокойно шевельнулся.
— Ты ждешь налета? — спросил он. До сих пор он не принимал во внимание такой возможности, но ведь все могло случиться. — Даже если они прилетят еще раз, мы выдержим, — сказал он убежденно. — Должны выдержать.
Сухарский посмотрел на капитана: выразительное лицо, решительный взгляд. Да, этот человек — воплощение стойкости и отваги. Майору припомнилась последняя ночь перед немецким нападением на Вестерплятте, когда оба они зашли на несколько минут на виллу и сидели в креслах, ожидая передачи последних известий по радио. Профиль Домбровского четко вырисовывался на фоне светлой стены, надменный и какой-то хищный. Сейчас он был таким же.
— Я не хочу, Францишек, чтобы здесь была бойня.
Домбровский быстро ответил:
— На войне должна литься кровь.
Вспугнутые взрывами птицы возвращались на полуостров. Беспокойно кружили над черными ветками деревьев, искали свои гнезда, неуверенно опускались и вновь взлетали, словно не узнавая своего леса. Майор наблюдал за ними некоторое время, потом ответил:
— Командир, который не жалеет крови своих солдат, — мясник, а не офицер.
Домбровский побледнел. Сухо произнес:
— Оригинальное сравнение. Что ты хотел этим сказать?
Сухарский снова посмотрел на птиц.
— Только то, что ты слышал, Францишек. Ты знаешь, чем был для меня этот налет? — Он резко повернулся. — И что такое для меня это молчание? Там, во всех вартовнях… На пятой погибло восемь человек. А на других? Кто еще жив? И как нам сражаться против бомбардировщиков?
Он вынул портсигар, закурил и, помолчав, сказал:
— Если бы потребовалось, я повел бы вас в штыковую атаку, но ни самолетов, ни линкора мы не достанем нашими штыками. — Он говорил резко и быстро, лицо у него пошло красными пятнами. Домбровский еще никогда не слышал, чтобы его командир говорил таким тоном, и поэтому смотрел на него с нескрываемым удивлением. Но Сухарский уже взял себя в руки и спокойно закончил: — Надо сжечь все шифры и документы, чтобы они не попали в руки немцев.
Домбровский отступил на шаг. Сдавленным, хриплым голосом произнес:
— О чем ты думаешь, Генрик? Ты хочешь…
— Я хочу быть готовым ко всему, — прервал его Сухарский. — Даже к самому худшему.
И он ушел быстрым, широким шагом, а капитан заколебался, не побежать ли за ним, не остановить ли, чтобы потребовать четкого и ясного ответа, чтобы точно узнать, к чему он хочет быть готовым и что намеревается предпринять. Однако он отказался от этого намерения, покурил и только тогда вернулся в вестибюль, куда в этот момент вводили капрала Шамлевского. Капрал отстранил поддерживавших его солдат и доложил капитану по всем правилам устава.
— С вами все в порядке? — заботливо спросил Домбровский.
Шамлевский выпрямился еще больше и сказал, что чувствует себя прекрасно и просит разрешения вернуться на позиции.
— Пока вы останетесь здесь. Еще неизвестно, есть ли куда возвращаться, — ответил капитан. — Будем обороняться в казармах.
