«В воздух взлетает черный столб дыма и, клубясь, несется над Вестерплятте. Бомба за бомбой попадают в цель. Налетают все новые и новые мощные громадины и, падая отвесно вниз с высоты 4.000 метров, избавляются от своего страшного груза».
Хуго Ландграф, радиорепортер:
«Взрывная волна была настолько сильной, что на нашем берегу, в Новом Порту, свалился на рельсы огромный грузовой кран, погребя под собой товарный вагон. Другие вагоны, очевидно, загоревшиеся от польских снарядов, сгорели полностью, до железного остова. Зато огромное здание зернохранилища вместе с погрузочным оборудованием по счастливой случайности осталось невредимым.
…Затем наступила тишина… Только огромные тучи дыма поднимались вверх, неся с собой мглу, которая, как траурная завеса, повисла над морем до самого горизонта».
Все спустились в нижний ярус, и Грудзиньский закрыл за собой тяжелую крышку люка. Она стукнула как-то глухо, неприятно, и солдаты невольно посмотрели вверх, на низкий плоский потолок. Здание вартовни качалось и содрогалось, потрясаемое взрывами. Сейчас противник атаковать не мог, но капрал Грудзиньский на всякий, случай приказал Домоню вести наблюдение у западной амбразуры в направлении поста «Пристань» и канала, а капралу Бараньскому — в противоположном направлении. Остальным делать было нечего. И это действовало на всех удручающе.
Бомбы падали совсем близко. Их взрывы, свист, вой моторов — все это выливалось в кошмарный концерт. Над землей вздымались клубы дыма, камней и песка, взлетали вверх высокие языки пламени, вырванные с корнями деревьев с черными, обуглившимися кронами. Деревья кружились в воздухе, сталкивались друг с другом, падали и исчезали, поглощенные дымом и огнем.
Пронзительный вой моторов рассекал воздух, свист летящих бомб перерос в резкий тонкий гул и вдруг пропал: вартовня словно подскочила вверх и затрещала. Над ними в оглушающем грохоте взрыва начали обваливаться лестницы и рушиться стены, по крыше люка загрохотали падающие кирпичи, едкий дым и пыль наполнили помещение. Кто-то испуганно закричал:
— Газ!
Вторая бомба упала на расстоянии пяти метров от западной стены здания, напротив амбразуры, где стоял Домонь. Взрывная волна отбросила капрала в сторону и перевернула его. Все скрылось во мраке и дыму. Домонь почувствовал, как его ошпарило кипятком, он ощупал себя руками, дотронулся до головы и груди, поднес руки к глазам, но не увидел на них крови. Рядом кто-то стонал. Перекрывая грохот, разносится крик Грудзиньского:
— Надеть противогазы!
У Домоня не слушались пальцы, он с трудом натянул на лицо резиновую маску. Потом побежал к вентилятору и начал крутить ручку, но почувствовал, что задыхается, что его вот-вот вырвет. Одним рывком он сорвал маску и швырнул ее куда-то назад, снова ожесточенно начал крутить ручку вентилятора. Живительная струя воздуха стала вливаться через отверстие, быстро вращающиеся лопасти начали вытягивать едкий дым. Солдаты у стен кашляли и давились, в отчаянии крутили головой. В углу согнулся капрал Бараньский — из ушей, из носа и рта у него текла кровь. Грудзиньский резким движением сорвал с себя маску и приказал всем сделать то же самое.
Вой моторов постепенно стал удаляться. Где-то в глубине полуострова еще раздавались отдельные взрывы, но и они постепенно стихали. Над Складницей разлилась мертвая тишина. В вартовне воздух очистился: дым и пыль ушли через вентилятор. Солдаты начали осматриваться. Все живы. Капрал Замерыка вытирает Бараньскому лицо и что-то говорит ему, тот чуть заметно кивает. Значит, сознания не потерял.
— Надо быстрее отвести его в казарму, — говорит капрал Сковрон. Он неуверенно смотрит на товарищей. Они ведь не знают, никто не знает, существуют ли вообще казармы, уцелела ли какая-нибудь вартовня, остался ли кроме них кто живой на полуострове и смогут ли они выбраться из засыпанного блиндажа.
Взгляды всех обращаются в сторону командира. Грудзиньский встревожен, как и они, но все же идет неестественным, негнущимся шагом к телефонному коммутатору и поднимает трубку. Он чувствует на себе их взгляды, чувствует, как нарастает напряжение, он трясет трубку, глубже втыкает штырь провода. Эбонитовый диск остается нем. Кто-то за его спиной спрашивает:
— В казармах никто не отвечает?
