Мне не было страшно. Опьяненный адреналином мозг, наверно, отказывался верить в то, что все это действительно происходит с нами. Я выла, боролась, кусалась, отплевываясь от снега и мокрой шерсти от куртки нападавшего.
Оглушенная собственным прерывистым дыханием и пыхтением молотившего меня ублюдка, я смутно расслышала хриплый вскрик с той стороны, где двое расправлялись с Русланом.
Я не знаю, были ли у нас шансы отбиться от ночных налетчиков. Возможно, в конце концов, они отступились бы от строптивых жертв, а, может быть, наше сопротивление только укрепило бы их в мысли, что у нас есть при себе какие-то немыслимые ценности, за которые мы так отчаянно боремся.
Но вот в конце тропинки зазвучали голоса – мои крики были все-таки услышаны, и какие-то отважные люди заспешили к нам на помощь. Сами того не желая, они не оставили выродкам выхода.
– Мусора! – просипел один из них. – Валим, мы его подрезали!
Тот, что прижимал меня к земле, дернулся и выхватив заточку, пырнул меня. Я успела каким-то чудовищным усилием вывернуться, и, как выяснилось позже, это спасло меня, удар пришелся не в живот, а в бедро. Времени добивать меня у них уже не было. Повскакав с земли, они бросились прочь, еще несколько секунд между деревьями мелькали их спины, затем они исчезли.
Я почти не чувствовала боли. Холод и шок делали свое дело. Я понимала только, что не могу подняться с земли.
– Руслан! – позвала я, и голос мой звучал еле слышно. – Руслан!
Ответа не было. Приподняв голову, я увидела его – темную, ничком лежащую фигуру. Я попыталась подползти к нему, обдирая костяшки пальцев, ломая ногти, оттолкнулась руками и в нечеловеческом усилии сделала рывок вперед. Затем силы оставили меня, перед глазами почернело, и, теряя сознание, я все же услышала, что голоса людей приближаются, что нас сейчас найдут и окажут помощь.
Я поняла, что не умерла, уже в карете скорой помощи. Я думала, меня зарезали, пырнули в живот, но оказалось, кровь хлестала всего лишь из порванной артерии на бедре.
– Где Руслан? – я попыталась зашевелиться на жесткой клеенчатой лежанке. – Что с ним?
– Чшшш, лежите спокойно, Вам нельзя двигаться, – надо мной склонилась медсестра, кольнула меня чем-то в вену, и я снова отрубилась.
Я узнала о том, что моего любимого больше нет, уже после реанимации. Натурой я себя показала упертой, заполучив приличное ножевой ранение и потеряв при этом столько крови, я все-таки выжила. Я выжила, а он – нет. Нападавшие перерезали ему яремную вену, к тому моменту, как подъехала скорая, он был уже мертв. Он ушел легко, без мучений, меня же – полуживую, хромую, искалеченную оставил здесь мучиться.
Самое страшное случилось уже потом. Даже не в том оно заключалось, что я уже никогда не могла почувствовать ни его взгляда, ни теплоты его широкой и горячей руки, ни этого смеха, смеха задорного никогда не унывающего мальчишки, самое страшное как выяснилось было в том, что мне совсем перестали сниться сны. Ни черно-белые, ни цветные, много лет, я засыпала так, как будто проваливалась в преисподнюю, и возвращалась на землю, с трудом очнувшись.
Уже в самую секунду своего пробуждения, понимая, что мой час еще не настал, но все еще не в силах осознать, где я нахожусь в данный момент – между какими измерениями. И Руслан мне не снился. Совсем. Знаю, он постоянно стоял за мной все эти годы, мой единственный, мой любимый муж и названный отец моих детей. Он стоял рядом неслышно и в печали, и в радости, я всегда знала, что он незримо за мной наблюдает, всегда.
Иногда во сне я чувствовала лишь прикосновения легкого горячего ветра к своим ступням. Руслан раньше любил, дурачась, целовать мои ноги, но его лица, самого желанного лица на свете я не видела никогда, как ни просила на ночь у Бога об этом, как ни умоляла.
Малодушно упрашивая уже самого Руслана присниться, я хотела выведать у него, простил ли он меня тогда за мой несносный характер и не мучается ли он там без меня, и не скучно ли ему. Или, может быть, ему неприятно, что я много лет подряд начинаю свою ночь с ритуала-молитвы, закрыв глаза, прошу его мне присниться, а потом жду. Может быть, ему больно все это наблюдать, может быть, он там считает это все бездарным позерством. И не слышит меня, не видит, я надоела ему своими тайными слезами. Может быть там, где он есть, там нет дела до таких как я, и меня он давно забыл, встретившись с кем-то более любимым, деля рай на двоих, где я буду лишней…
Руслан всегда за моей спиной, и это я, подлая, не даю ему покоя. Первое время, когда меня еще кололи сильными успокоительными, я все равно кричала, как раненая куница, лампочки лопались, люстры взрывались, форточки хлопали. Было такое дело, не раз и не два.
Я кричала ему только одно, пыталась достучаться до холодных как будто безжизненных небес, куда он навсегда от меня ушел, так, как никогда не кричала при его жизни.
– Дрянь, дрянь, ты, мерзавец, тебе там хорошо, а мне сколько, сколько здесь еще торчать? За что ты так со мной поступил, сволочь, за чтооо?