Апрельское небо было до того синим, что, если долго смотреть вверх, начинало резать глаза. Обрывки белых облаков резво неслись по нему куда-то, торопясь покинуть Москву. Он же не торопился – всему свое время, самолет у него только завтра утром.
Он медленно прошелся по Пятницкой, задержался на Большом Москворецком мосту, посмотрел на лепящиеся друг к другу разноцветные особнячки Замоскворечья, церкви, похоже на глазированные бисквитные пирожные. Над золотыми маковками в яростном весеннем небе кружили галки. Рваные облака и опрокинутые крыши дрожали в серой недавно вскрывшейся из-подо льда воде Москвы-реки. Цепляя их острым белым носом, лихо бежал по течению прочь белый речной трамвайчик.
Он поднялся вверх по запруженной блестящими машинами Тверской, свернул в тихий мощеный брусчаткой Камергерский переулок и сел за столик летнего кафе. Заказал чашку кофе и рюмку коньяку, отхлебнул горячую густую маслянистую жидкость и машинально облизнул обожженную губу.
Мимо бежала многоликая неугомонная московская толпа – клерки в плохо сидящих пиджаках, смешливые студентки, озабоченные аляповато одетые матери семейства, рано обрюзгшие мужички средних лет, дети, вертящие в руках дорогущие мобильники.
Прихлебывая коньяк, он смотрел на торопившийся куда-то мимо него город, внимательно, пристально, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти его черты. Так или иначе, его жизнь была тесно связана с Москвой последние почти 25 лет. Почти дотянул до серебряной свадьбы. Трудно поверить, что больше он, вероятно, никогда не увидит этого города.
Сейчас, когда он досконально знал все запутанные Московские переулки, изучил каждую подворотню, ориентировался даже среди одинаковых неотличимых друг от друга многоэтажек спальных районов, смешно было вспоминать, что впервые увидел он этот город из окна военного госпиталя. Оттуда и видно-то было только широкую подъездную аллею, притулившуюся среди высоких елок доску почета с выгоревшими фотографиями, и торчавшие вверх далеко за деревьями высокие серые дома. И он, едва начавший вставать с больничной койки, подолгу простаивал у окна, гадая, каким окажется этот незнакомый пока город – какими звуками его встретит, какими запахами. Кроме родного Волгограда он, двадцатилетний, успел пока побывать только в одном мегаполисе – Кабуле.
Он допил рюмку, обернулся к барной стойке. Молодой дерганый парень за стойкой, протирая бокалы, слегка притоптывал под доносившийся из динамиков мерный тынц-тынц-тынц, не обращая на клиентов никакого внимания. Собственно говоря, посетителей в этот ранний час и в самом деле было мало. Он поднялся из-за стола и прошагал к бару, стукнув рюмкой о полированную поверхность, привлек внимание нерасторопного бармена и попросил:
– Повтори, пожалуйста!
– Купите мне выпить, а? – вдруг донесся откуда-то слева сонный женский голос.
Он обернулся и увидел рядом с собой какую-то девчонку, по виду почти подростка. Он не заметил ее, потому что девушка наряжена была в какие-то темные, неопределенного цвета разношерстные тряпки – длинную асимметричную юбку, трикотажную просторную кофту, куртку с заклепками, тяжелые черные ботинки. Сидя на высоком стуле она, кажется, дремала, уронив голову на барную стойку.
Он не ответил, и девчонка зашевелилась, приподняла выстриженную какими-то нелепыми прядями разной длины голову и устремила на него пристальный взгляд пронзительно синих, удивительно чистых и глубоких для этакой бродяжки глаз. Впрочем, может, в них просто отразилось апрельское небо.
– Ну купите, что Вам, жалко что ли? – повторила она. – Не видите, трубы горят после вчерашнего!
«Сколько ей лет, интересно? Шестнадцать?» – подумал он, неприязненно разглядывая девчонку. Не то что бы он был моралистом, просто не хотелось, чтобы откуда ни возьмись появился какой-нибудь дотошный мент и принялся выяснять, почему гражданин спаивает несовершеннолетнюю. Сегодня был явно не самый лучший день для объяснений с милицией.
– Маму попроси, пусть тебе купит, – бросил он девушке и отвернулся, принимая из рук бармена коньячную рюмку.
– Ты че думаешь, я малолетка? – фыркнула девица. – Могу паспорт показать, – она принялась рыться в многочисленных карманах своего нелепого одеяния.
– Не надо, – остановил он ее, сделав протестующий жест ладонью. – Верю тебе на слово.
Он заказал девчонке порцию виски. Бармен поставил перед ней низкий граненый стакан. Девушка пригубила напиток и блаженно улыбнулась. Затем посмотрела на него уже куда дружелюбнее. Лицо ее оказалось приятным – каким-то удивительно нежным, полудетским – распахнутые синие глаза, аккуратный чуть вздернутый нос, нежные неяркие губы, изящный очерк скул.
– Вы, может, решили, что я какая-нибудь торчушка? – с вызовом спросила она. – Ничего подобного, я студентка, в МАРХИ учусь. Просто вчера мы с ребятами в клубе оторвались, как следует, а сегодня у меня по нулям…
Он пожал плечами:
– Чего ради, интересно, ты оправдываешься? Мне совершенно наплевать, кто ты – хоть папа римский.