Резко развернувшись, он быстрым шагом пошел в обратную сторону. Дину он догнал почти сразу. Они и не думала уходить – сидела на каменной тумбе у ограды старого здания МГУ и облизывала мороженое. Наверно, начала уже тратить полученные от него деньги.
Иван подошел к ней, остановился, глядя на девчонку сверху вниз. Она вскинула на него веселые пронзительно-синие, искрящиеся солнечными брызгами глаза.
– Извини, если я повел себя грубо, – скупо сказал он. – Твоя компания меня не раздражает.
– Что, денег пожалел, что ли? – хихикнула она.
– Нет, деньги можешь оставить себе.
– И оставлю, что ты думаешь? Я не щепетильная. Ну что, мир-дружба-жвачка?
Она протянула ему тоненькую покрытую красно-синим узором лапку, поднялась с тумбы и весело зашагала рядом. Они свернули на Воздвиженку, прошли мимо особняка Морозова – в замысловатых арках и витых колоннах, башенках, украшенных каменными кружевами и ракушками. Дина что-то увлеченно рассказывала, вскакивала на ступеньки особняков, разыгрывала свои истории в лицах, принимала смешные позы. Он думал про себя, что давно уже не было у него такого ощущения легкости и свободы – просто гулять по весенним улицам со случайной знакомой, жевать мороженое, смеяться, ни о чем не думать. Он убеждал себя, что это ошибочная легкость, что как раз сейчас ему следует быть настороже, максимально собранным и готовым ко всему. Что расслабиться можно будет завтра, после того, как сойдет с самолета и затеряется в каменных джунглях Нью-Йорка, а сегодня он еще на крючке. Но толи от того, что решение было принято и обратно силы не имело, то ли от предвкушения этого завтрашнего освобождения после стольких лет кабалы, его охватила странная эйфория, ощущение, что он – может все, и никто не в силах ему помешать.
Дина спрыгнула со ступенек Мороховского особняка прямо ему под ноги, чуть толкнула в грудь. Он заметил, что рот ее выпачкан мороженым, сказал:
– Подожди-ка! – протянул руку и стер пальцем сладко-молочный след у губ.
И девушка вдруг, резко дернувшись, прикусила белыми острыми зубами его палец и посмотрела прямо в зрачки – дразнила с этаким озорным бесстыдством. И он, оглушенный свалившейся на голову весной, солнцем, круговертью Московских улиц, не удержался, взял ее за подбородок и поцеловал нежно-припухлые, не тронутые помадой губы. У них оказался вкус лесных ягод – терпкий, манящий. Дина прикрыла глаза, и он видел, как подрагивают в солнечной пыли ее ресницы, как бьется внизу у глаза короткая голубая жилка. Ее тонкие пальцы сжали его запястье, всем телом он ощутил ее юную, свежую, дразнящую близость.
Но уже через минуту он взял себя в руки и отпустил девушку.
– Ох! – она открыла глаза, дотронулась кончиками пальцев до своих губ. – Впечатляет! Что же мы теперь будем делать? Поедем к тебе?
– Нет, – покачал головой Иван. – Ко мне мы не поедем. Доедим мороженое и разойдемся каждый в свою сторону. Вечером у меня самолет.
– Жаль, – протянула она. – Могло бы получиться интересно.
Они двинулись дальше, в сторону Арбата. Некоторое время неловко молчали.
– Все-таки, кто же ты такой? – обернулась к нему Дина. – Вор-рецидивист? Подпольный олигарх?
– Фантазии у тебя все какие-то криминальные, – засмеялся он. – Я… ну, скажем… писатель.
– Ну да, как же, – захохотала она. – Ты хоть одного писателя видел близко? Они все мерзкие, старые, жирнее и с перхотью на плечах!
– А ты, я смотрю, имеешь большой опыт общения с писателями?
– Еще бы! Я в 15 лет занималась в литературной студии, нас там приходили натаскивать всякие мэтры. Буээээ…
– Если ты сама занималась в литературной студии, чего же до сих пор не стала старой, жирной и с перхотью? – подколол он.
– Ну, я-то другое дело, – возразила она. – Я была не писатель, а поэт. Стихи писала. Хочешь, прочту?
Она остановилась посреди улицы, закинула голову вверх – белое высокое горло дрогнуло, будто она сделала глоток воды, и продекламирвоала:
– А я хочу в Париж, где пахнет по бульварам
Абсентовой тоской чахоточной зари!
Иван расхохотался.
– Че, скажешь, плохие стихи? – взвилась Дина.
– Ты была когда-нибудь в Париже? – спросил он.
– Нет, а ты? Что, там чем-нибудь другим пахнет?
– Бензином, потом, толпой. – пожал плечами он. – Как и везде.
– Гроза будет, – Дина задрала голову и указала пальцем на наползавшую с юга темную тяжелую тучу. – Первая весенняя гроза. Я слышала, если промокнуть под первой грозой в году – весь год будет счастливым.
– Если промокнуть под грозой – первой или последней – схватишь насморк, только и всего, – возразил Иван.
– Ты не суеверный? – спросила она.
– Очень суеверный. Но у меня свои суеверия, не народные приметы.
На Арбате была толкотня. Группа японских туристов, все как один с фотоаппаратами, висевшими на груди, перебегали от дома к дому, поминутно щелкая вспышками. Компания подростков, расположившись прямо на брусчатке, завывала что-то под гитару. Рядом ходила девчонка с длинными спутанными волосами, со шляпой в руках, и клянчила у прохожих деньги.
– Ты тоже так развлекалась в детстве? – он кивнул на надрывавшихся подростков.