– Будет там пленять своей черной повязкой восторженных дам и легковерных господ литераторов вроде меня. Кстати, я ведь сам был свидетелем тому, что этот бретер превозносил генерала Мадатова. Признаться, я ему тогда не поверил. Ваше здоровье!..
Новицкий глотнул водки и отломил кусок хлеба, кислого, непропеченного, но ему такой нравился.
– Якубович ведь с ним не в застолье сидел, а ходил брать Хозрек. Мне, знаете, тоже трудно представить князя в каком-нибудь столичном салоне, вроде того, где мы с вами встретились в первый раз. Он, между прочим, достаточно остроумен, но шутки его хороши, когда на тебя наводят орудия, а не монокли или лорнеты. Солдаты и офицеры верят ему и следуют за ним безоглядно. Якубович – первый тому пример. Что же касается образования… Он знает естественные науки, чтобы понять свойства пороха и принципы современной баллистики. Он знаком с инженерным делом – чтобы устроить защитные сооружения или же придумать, как взять чужие побыстрей и бескровнее. Он знает языки и историю. Только не европейские, а тех народов, среди которых ему приходится действовать. Он, безусловно, умен – посмотрите, как тихо сейчас в подвластных ему провинциях. Что же касается нравственной физиономии, то – Алексей Петрович рекомендует его всем как
Грибоедов скатал шарик из мякиша, выщелкнул указательным пальцем и засмеялся довольно. Очевидно, попал, куда целил.
– Смотрите-ка, Сергей Александрович, молчун-молчун, а какую речь закатил!
– Могу еще добавить, – продолжал не остывший Новицкий, – что именно такие люди, как князь Мадатов, как подполковники Греков, Швецов, как другие майоры, штабс-капитаны, поручики, есть люди, достойные описания. На них держится государство, на них опирается страна, надеется наш народ. На них, а не на, извините уж, милых вашему сердцу говорунов.
– Это вы перехлестнули, – пробурчал Грибоедов. – Не одной армией держится государство. А крестьяне, купцы, аристократия? Каждое сословие приходится к своему месту.
– Оспорить это никак невозможно. Но что же станется с посевами, лавками, особняками, если штыки и сабли не охранят их от зависти злобных соседей?
Грибоедов надул щеки и медленно выпустил воздух.
– Вам, Сергей Александрович, по роду ваших занятий везде мерещатся злобные физиономии. Это я, заметьте, не в осуждение, а только о реальном состоянии дел и умов. Так и, вообразите, обер-полицмейстер Тифлисский пытался недавно посадить под домашний арест двух английских путешественников. Якобы приехали они в Грузию как агенты Аббас-мирзы.
– Как фамилии англичан? – быстро спросил Новицкий.
Грибоедов взглянул на него с удивлением.
– Линдсей и Макинтош. Вы знакомы?
– Нет. Но в горах я встречал англичанина. Впрочем, он представился иным именем.
– В горах британские агенты очень даже возможны. Но в Тифлисе? Зачем? Да сами же тифлисцы за минимальную плату перенесут персиянам всё и даже свои бессмертные души! [89]
– Так уж всё? – усомнился Новицкий. – И неужели же
– Ну, не все, – уступил Грибоедов. – Пусть трое из четырех… Хорошо, двое из троих. Вы довольны?
– Нет. Если вы так уверены, что местные жители настроены против нас, что мы здесь, по-вашему, делаем?
– Как вы сказали только что – оберегаем наши сословия: первое, второе, третье, а также четвертое. Замечу, что собственные границы удобнее стеречь с внешней их стороны. И аборигенов заодно защитим. А если кого и стесняем, то, опять-таки, ради их пользы.
– Защитим же от персиян. О которых вы меня предупреждали. Там, в Тифлисе, помните, в доме Мадатова.
Грибоедов засмеялся. Улыбка хорошо шла к его лицу, как и ко всему округлому, рано располневшему телу.
– Поймали вы меня, Сергей Александрович. Да, предупреждал, не отрекаюсь. И персы, и турки, все до сих пор смотрят на Закавказье словно на свое наследственное владение. Так что мы не только топчем эту землю, мы ее и стережем. Только – не следует рассчитывать на благодарность. Ни грузин, ни армян, ни татар, ни даже наших сословий. Память народов удивительно коротка. Во всяком случае, на хорошее. Как говорят в этих местах: что стоит услуга, которая уже оказана!.. Однако далеко же нас занесло от первоначальной цели нашей беседы. Может быть, вернемся все-таки к пьесе. Мы начали, помнится, обсуждать Чацкого. И мне показалось, что вы…
– Да, разумеется, – подхватил новый поворот беседы Новицкий. – Мне пришло на ум забавное соображение. Вы говорили о страсти сочинителей рассказывать свои пьесы, повести, стихотворения, даже самые замыслы людям даже, в общем-то, посторонним. Что-то подобное просвечивает в вашем герое. Он тоже сочиняет, только себя самого, а потому и торопится сообщить всем и каждому, что он только что выдумал… или, может быть, отыскал… даже не в мире, а в своих отношениях с ним.
– Мысль, в самом деле, забавная, – протянул Грибоедов. – Но ежели так, то позвольте спросить…
