– Которого вы кое-чему научили.
– И сообщил ему свой порок болтливости. Еще один мой петербургский знакомый спросил: зачем он – Александр Андреевич Чацкий – общается с дураками?
– Я бы вас спросил то же самое, – осторожно заметил Новицкий. – Но прежде всего – зачем вы сегодня стали читать вашу пьесу?
В этот момент Грибоедов разливал водку, и у него была резонная причина взять паузу и собрать мысли.
– Прежде всего – отвечу – прежде всего, потому что меня попросил Ермолов. Ему сообщили из Петербурга, возможно, Закревский [88], о моих читках, и он весьма заинтересовался. Как вы понимаете, Алексею Петровичу я отказать не мог. Но главное – признаюсь честно, – несчастная страсть сочинителя видеть свои слова, слышать свои слова, наблюдать действие их… Ваше здоровье!
На этот раз Новицкий задержал медный стаканчик в руке, чтобы не так было заметно, сколько он отпивает на деле.
– И вам все равно: кто вас слушает?
– А если бы пьеса моя была напечатана? Или пуще того – поставлена? Вы думаете: я бы проверял, кому попадает в руки книжка журнала или кто там занимает места за креслами?
– Вы правы, – согласился Новицкий, подумав.
– Еще бы. Вы сами не пишете? Впрочем, что я спрашиваю: если бы писали – не бумаги в присутствие и не письма кавказского путешественника, – вы бы даже не задавались подобным вопросом. Глупцы, да, всегда глупцы, на тысячу человек девятьсот девяносто девять глупцов. Но все равно читаешь, посылаешь в печать, потому что надеешься отыскать одного на тысячу, на десять тысяч, на миллион!
– Надеюсь, Алексею Петровичу нельзя отказать в уме.
– В разуме, – немедленно поправил его Грибоедов. – Или, вернее сказать, в рассудке. Для истинно умного человека Ярмул-паша наш слишком уж привязан к земле со всеми ее заботами. Но у него есть поразительное свойство: окружать себя совершеннейшими глупцами и не глупеть самому.
– Так уж глупцами?
– Присутствующие всегда исключаются. Ваше здоровье!.. Да что же вы не пьете, Сергей Александрович? Не по-приятельски сие, не по-гусарски.
– Я пью, – отозвался Новицкий и в доказательство своих слов омочил губы водкой. – Ну, а что же генерал Вельяминов?
– Также рассудителен, также образован, также не чурается литературы. Но для настоящего ума ему не достает… некоторого полета. Что же до остальных, уверен, что мой Скалозуб даст им вперед сто очков. Возьмите, к примеру, хотя бы генерала Мадатова. Мы же встречались в их доме?
Новицкий кивнул, подтверждая хорошую память своего собеседника.
– Вот уж чудовище. Я сомневаюсь, прочитал ли он за свою жизнь хотя бы одну страницу, не относящуюся прямо к службе. И что заставило Софью Александровну броситься в объятия этого, извините, фагота?! Я знал ее еще Мухановой, еще в Петербурге, еще фрейлиной Ее Императорского Величества. Мила, воспитана, образована, даже умна. Да-да, умна. По-женски, разумеется, надобно сделать скидку, но все же было в ее разговоре струение эдакого, небесного… И вдруг… Также моя умница Софья
Он хлопнул очередную чарку и верным голосом стал напевать фривольную французскую песенку. Новицкий твердо поставил стаканчик на стол, даже слегка пристукнув.
– Я хорошо знаю генерал-майора князя Мадатова. И смею вас уверить, господин Грибоедов, что у него действительно есть множество неизвестных вам качеств. Помимо тех, на которые вы только что изволили намекнуть.
Грибоедов снял в замешательстве очки и протер стекла платком.
– Я забыл, – сказал он, не поднимая глаз. – Я совершенно забыл. Вы же из-за князя стрелялись с Бранским.
Опьянение, во многом, впрочем, наигранное, соскочило с него, и перед Новицким сидел растерянный человек, вполне осознавший сказанную им только что глупость.
– Я приношу вам свои извинения. Мой вертлявый язык завел меня чересчур далеко. Я…
Он снова надел очки и посмотрел на Новицкого холодно и несколько отрешенно.
– Надеюсь, милейший Сергей Александрович, вы не думаете, что мои извинения продиктованы мне… опасениями перед возможными последствиями?
Сергей прикусил нижнюю губу, чтобы не улыбнуться. «Даже умные люди, – подумал он, – злых языков опасаются больше, чем наведенного в лоб оружия».
– Помилуйте, Александр Сергеевич, я разговариваю с человеком, который стоял под пистолетом Якубовича. О каких опасениях, страхах здесь можно вообще говорить?
Лицо Грибоедова просветлело, он расслабился и снова потянулся к графину.
– Да, Якубович, страшный российский горец. Как поживает герой?
– Насколько я слышал – скверно. Рана тяжелая. Глазница пуста и не заживает. Взял у Ермолова отпуск и уехал в столицу.
