Иных слов Новицкий не ждал. Но отчего-то уже не испытал того животного ужаса, что охватил его при первом разговоре с беладом. Только усталость чувствовал он, только пустоту внутри когда-то живого тела. Абдул-бек поднял с гальки кинжал, тот самый, что когда-то подарил Сергею Атарщиков, и подошел к Новицкому. Тот смотрел на приближающегося белада с безразличием, удивлявшим его самого. «Боюсь ли я боли? – спросил он себя и ответил решительно: – Больше я уже ничего не боюсь. Ни боли, ни смерти, ни даже этого рябого убийцу… Я не смог защитить друзей, я не сумел даже отомстить за их гибель. Что же мне до того, что случиться теперь с моим телом…» Новицкий поднял глаза к небу, скользнул взглядом по темному диску солнца, которому было решительно все равно, что творили внизу несчастные люди. И вдруг словно услышал сверху тихий голос Зейнаб.
– Добыча набега станет добычей набега, – повторил он слова любимой.
Губы его едва шевелились, но Абдул-бек, кажется, услышал его и понял. Он перехватил рукоять кинжала, так, чтобы уместились обе кисти, размахнулся, подняв оружие выше папахи, и, припав на колено, опустил с силой. Отточенное лезвие вошло между раскинутых ног Новицкого, едва не разрезав ему промежность; мелкие камешки, брызнув в стороны, посекли щеку. Оставив кинжал, бек тут же вскочил на ноги.
– Я решил – ты будешь умирать долго, – повторил жестокий абрек. – День, пять, десять дней, двадцать, тридцать…
– Я столько не выдержу, – предупредил Новицкий врага.
Абдул-бек словно бы его не услышал.
– Ты будешь жить. Ты будешь жить долго. И каждый день своей жизни ты будешь помнить: что ты сделал мне и что я сделал тебе. Я, Абдул, сын Джамала, муж Зарифы, отец Латифа и Халила, я приговариваю тебя к такой жизни. К жизни, которая может быть хуже смерти. И если мы с тобой встретимся еще на горной тропе, пусть Аллах отведет мою руку.
Он отвернулся, подошел к гнедой лошади, повел ее за собой и вложил поводья в руку Новицкого.
– Ты не ранен и не поломан, только ушибся. Передохни, соберись с силами и возвращайся. Оружие твое с той стороны камня. Но я думаю, что ты не будешь стрелять мне в спину. Это не в обычаях русских.
Он медленно поднялся в седло, собрал поводья, но обернулся.
– Там лежит мой нукер, Дауд. Он, наверное, уже умер. Не трогайте его, не калечьте. Я заберу тело ночью.
Новицкий смотрел ему вслед, а когда бек поднялся на берег и исчез за холмиком, поднял голову вверх, закрыл глаза, хотел заплакать и – не сумел…
Последние слова Грибоедов выкрикнул, подняв глаза от листа бумаги и обводя взглядом собравшихся.
Ермолов громко зааплодировал. Он сидел, привалясь боком к тому же столу, на котором Александр Сергеевич разложил свою рукопись. Остальные расположились вдоль стен на лавках. Новицкий устроился у самой двери. Свечи, стоявшие в ряд на столе, оставляли в полутьме большую часть комнаты, а лучина, что потрескивала в светце [87] над его головой, давала возможность разглядеть свою руку. Но Сергей был доволен таким положением. Он никогда не старался быть на свету, а за последние месяцы полюбил сумрак еще больше.
В Екатериноградскую станицу он попал, сопровождая раненых Семена с Темиром, да так и задержался более чем на полтора месяца. Атарщиков поправлялся быстро, его рана оказалась сравнительно легкой; а Темиру Дауд прострелил грудь рядом с легким, да кость голени, переломившаяся при падении, раздробилась. Снова Атарщиков вызвал знакомого уже Сергею хакима, и теперь уже Новицкий помогал ухаживать за больным, стараясь выкинуть из головы все, что связывало его с Тифлисом. Своя жизнь его уже мало заботила, но друзья Сергея еще не потеряли вкуса к существованию.
Тут Ермолов нагрянул на линию с большой командой. Двумя отрядами он и Вельяминов прошли по взвихрившейся Кабарде; одних урезонили, другим наказали сидеть и далее смирно. И теперь, соединившись и став лагерем у станицы, ждали, пока люди отдохнут и соберутся с новыми силами, чтобы до зимы возвратиться в Грузию. Развлечений не было, и одним вечером Грибоедов, сопровождавший Алексея Петровича, предложил прочесть отрывки из своего сочинения. Новицкий знал от своих столичных корреспондентов, что в Петербурге новое сочинение Александра Сергеевича имеет успех неслыханный, комедию слушают, читают и переписывают, а потому даже в нынешнем расположении духа не решился упустить приглашение.
– Браво, браво! – продолжал между тем громогласно восторгаться Ермолов. – Уж пошутил! Уж порадовал! Но карету у меня не проси. Не дам. То есть дам, но только такую, чтобы домчала тебя до Тебриза. В других уголках, друг мой, делать тебе решительно нечего. А ты что думаешь, Алексей Александрович?
Вельяминов, перед тем как заговорить, пригладил волосы на висках.
– Сочинение ваше, господин Грибоедов, поименовано «Горе уму». Так ведь?
