Аннушка, выручай! Работы много. Служанок теперь нет, а офицерские жены даже не застилают свои постели.
У Очковых накрыт стол во всю длину столовой, ведь к офицерам приходят и гости. Князь Долгорукий, благородного вида господин с карими глазами, более походит на грека, чем на русского. Граф Розеншильд-Паулин, блондин и балагур, говорит по-французски лучше, чем по-русски. Еще один – средних лет, с толстым квадратным подбородком и огненно-рыжей бородой, похож на английского короля Генриха VIII. Все они громогласно рассказывают анекдоты, делятся разными историями о своих подвигах в последних сражениях при Выселках, где красные, говорят, разбиты окончательно. Рассказывают и о приемах, какие практикуют офицеры кавалерии:
– И им это нравится, я вас уверяю. Одна, прежде чем испустила дух…
Анне становится дурно. В столовой душно, в открытые окна залетают мухи. С улицы доносится смрад от трупов, их все еще носят хоронить. Для красных выкопаны братские могилы. У белых – похороны под корниловский траурный марш. А кругом полно мух.
Говорят, Добровольческая армия стала вдвое многочисленнее. Толпами приходят в нее добровольцы со всех концов России, да и союзники на стороне Деникина. Похоже, большевики проиграли. К тому же у них нет командного состава. Знаете, кто такой Сорокин[158], под командованием которого целая армия? Неграмотный казачий подъесаул. Никакой дисциплины, бездельник, делает что придет в голову. Даже красные его боятся и объявили его вне закона.
Уже вскоре все в Ставрополе знали, что Гражданская война завершилась. На Доме Советов красовалась новая табличка, сообщающая, что теперь здесь располагается штаб Шкуро[159]. Открылись церкви и начались свадьбы: и женатые, и холостые офицеры – все венчаются. В городе не осталось ни одной старой девы. Невесты в фатах протягивают руки для поцелуев, стучат каблучками и делают реверансы. Обращение на «вы» и титулы «ваше благородие», «ваше сиятельство», «ваше преподобие», «ваша светлость». Снова старый календарный стиль, снова старая орфография с упраздненной Луначарским буквой «ять».
А пока народ вновь привыкает к старому режиму, со стороны Туапсе с самых непроходимых гор как оборотень спускается Кожух[160] с червонными казаками Таманского полуострова и берет Армавир, расположенный в двух шагах от Ставрополя. Он берет Армавир и укрепляется на линии Армавир – Невинномысская – Ставрополь. Как такое может быть? Кожух считался погибшим.
Бои на подступах к Ставрополю. И больницы, и дома заполнены ранеными. Новоявленные невесты облачаются в траур, а у священников, венчавших их с офицерами, начинают трястись поджилки. Артиллерийские залпы слышны уже в самом городе. Все взбудоражены, и тут однажды вечером приходит Павел, двенадцатилетний мальчик, когда-то бравший у Анны уроки английского, и предлагает ей пробраться в подвал Государственного банка, забрать оттуда все золото и бежать в Америку через Сибирь. Он, говорит, знает способ от офицера, квартирующего у них в доме. В такое время всякий предпринимает все, что в его силах.
С наступлением октябрьских холодов и сырости голод и обнищание достигли предела. В доме мадам Фуро осталось только немного ромашки, и то, чтобы ее заваривать, ей пришлось разломать на дрова этажерку. Как ангел с небес явился им Игорь в тот день. Был пронизывающий холод, уже приближался конец октября.
– Ох, горемычный мой, ты совсем окоченел. Что это ты притащил?
Он принес крапиву, немного муки, кусок сала, а к ним прилагался рецепт пирожков, написанный изящным почерком Прасковьи Афанасьевны: замочите крапиву в кипятке, раскатайте тесто, промажьте сковороду салом и жарьте пирожки на слабом огне.
Игорь был взволнован.
– Я пришел главным образом затем, чтобы предупредить вас не приходить к нам. Казаки движутся со стороны степи, и неизвестно, что может произойти через час-другой, – сказал он.
– А вы? – спросила Анна.
– А что мы? Мы запремся на все засовы.
– А пушки? А снаряды?
– Перебирайтесь к нам, устроимся здесь все вместе, – предложила мадам Фуро.
Игорь рассмеялся.
– Ах, мадам Фуро, если бы вы знали мою тетушку, вы бы такого не говорили. Тетушка ни за что не согласится оставить свое хозяйство!
– Это эгоизм, – говорит Анна. – Тогда ты оставайся у нас.
– Ну, Аннушка, разве я могу оставить старичков одних?
Мощный залп послышался в этот миг, а вскоре донеслись отголоски еще одного.
– Приближаются, – говорит Игорь, – лучше бы они пришли часом раньше, все бы уже успокоилось. Прощайте, я ухожу.
Он ушел второпях, они даже не успели поблагодарить его. Но дойдя до калитки он остановился, обернулся и поклонился.
Анна спряталась за дверью и разрыдалась.
– Что случилось? Ты-то что плачешь? – спросила мадам Фуро.
– Не знаю, так.
