В Екатеринодаре свирепствовал грипп. Умерших кучами сваливали на телеги. Этот грипп походил на тиф, так как жар при нем нарастал постепенно. Когда Анна начала гореть от жара, рядом с ней была некая Шура. Кто такая эта Шура? Где они находятся? Анна понимала только одно: что ее тело разрослось и ноги теперь никуда не помещаются. Затем начались кошмары. Она просыпается в поту. Открывает глаза и видит, что щека ее лежит на пачке грязных газет. Пытается облизать губы, но у нее ничего не получается.
Эта Шура в Екатеринодаре спасла ей жизнь. В Новороссийске ее спасла Вера, но это было позже.
Когда Анна достигла Новороссийска, там было очень холодно, дул норд-ост, этот пронизывающий северо-восточный ветер. Зуб на зуб не попадал. Вокзал полон народу, заполнены и все места, где можно укрыться от ветра. Куда деваться?
В Новороссийском порту море было свинцовым и густым. Наверное, в воде было бы теплее, чем на пристани.
– Ты что здесь делаешь? – спрашивает Анну эта Вера. – Пойдем на вокзал, там спрячешься.
– Там нет места.
– Пойдем, – повторяет она. – Я тебя проведу в дом с черного хода, ляжешь спать в подвале, только ни звука до рассвета. А как рассветет – откроешь дверь и исчезнешь, пока мама про тебя не прознала.
– У тебя такая злая мама?
– Не злая. Но думает только о своей выгоде.
В этом подвале ночью Анна поняла, что находится в публичном доме. Не нужно быть философом, чтобы это понять. Она уснула, устроившись на мешке, а на рассвете ее и след простыл. Она вернулась в порт.
Парохода нет. На пристани бездомные оборванцы как воробьи высыпали толпой на мусорные кучи. Коля, парнишка около четырнадцати лет – их вожак и дирижер хора. Выуживая что-то из мусора, беспризорники распевают модное «Яблочко»:
Той ночью Анна ночевала на Новороссийском кладбище вместе с беспризорными детьми, взявшими ее в свою компанию, а заодно и в хор. С ними она и осталась.
Время шло, а количество беженцев вместо того, чтобы уменьшаться, только росло. К немногочисленным суденышкам, отправлявшимся из Новороссийска, было немыслимо и приблизиться. Прошел месяц, другой.
«Если здесь умереть, родные никогда об этом и не узнают», – думает Анна, а дети, шестым чувством уловив ее мысль, запевают ей песню:
Младшая из них, шестилетняя девочка, по ночам спит с ней в обнимку. Нытье, слезы от голода, а спустя несколько минут безудержный смех.
Коля раздобыл целый копченый свиной окорок. Через окно он совершил набег на кухню кафе-шантана и теперь возвращается, распевая «Цыпленка жареного»:
В тишине весенней звездной ночи его хриплый голос разносится над могилами словно трепыхание птицы, и кладбище оживает. Он поет, строя смешные гримасы и размахивая в такт руками.
– Ээээх!
Муся очарована им. Стоя на мраморной плите надгробия одного из знатных новороссийцев, она пускается в пляс.
Ребята, вперед! Хлопайте!
Митя, с разинутым ртом оседлав мраморный крест, любуется Мусей.
С дерева на них смотрит выпучив глаза сова. Перья на спине у нее стоят дыбом. Совсем с ума сошли люди.
Мертвецы свернулись в своих могилах, и их тени не смеют шевельнуться. Тени не показываются на кладбище: здесь их растерзают гавроши.
Теперь тенями стали живые люди, что бродят по дорогам и толпятся в портах.
Летним утром в Батумский порт зашел баркас из Сухума. На этом баркасе, вместе с другими беженцами, была и Анна.
– Батум, – сказал старик с львиной гривой, сидевший на том же борту и вздыхавший.
Анна начала собираться. Поправила платок на голове и нагнулась затянуть потуже бечевку, на которой держалась у нее правая подметка. Как только она нагнулась, у нее так закружилась голова, что пришлось зажмурить глаза. Вот уже два дня у нее во рту не было ни кусочка хлеба и ни капли воды.
Внезапно развернувшись другим бортом, баркас начал маневрировать и швартоваться к пристани. Он скользил бесшумно как призрак в июльском утреннем полусвете, и все кругом было в дымке и казалось неземным. Марево как во сне. Точно так же, как тогда.
Когда?
Пять лет прошли, или пять веков, или пять раз по пять тысячелетий с той поры, как Анна впервые прибыла в этот порт?
Те же горы с гиацинтовыми тенями в глубине, а внизу, из-под пристани, стелется туман. Легкий ветерок с моря. Паровозный гудок издалека. Запахи порта, скрип брашпиля, голоса грузчиков, а опершийся о фальшборт матрос поет «Санта Лючия».
