Мы из фальконетов правого борта бьем по тридцатишестивесельной галере, которая спешит проскользнуть мимо нас. Канониры ближнего к баку фальконета перебегают к погонной пушке и помогают ее контуженному канониру прицелиться и выстрелить по галеасу картечью. За облаком черного дыма, вырвавшегося из ствола, я не вижу, попали или нет. Вслед за пушкой с бака начинают стрелять из ручниц пяток казаков, прибежавших туда. Когда облако порохового дыма рассеивается, наблюдаю, как часть турецких канониров, ползком или пригнувшись, убираются из-под обстрела. Заряжать пушки на галеасе некому.
— Весла левого борта в воду, а правого — сушить! — командую я гребцам тартаны, когда до галеаса остается метров двадцать.
Если бы оба судна не меняли курс, то разошлись бы параллельными курсами, разве что могли зацепиться веслами. Теперь нос тартаны резко поворачивает влево. Под острым углом мы врубаемся в носовую часть более низкого галеаса. Удар настолько силен, что я хватаюсь за поручни ограждения, чтобы не упасть. Более легкую тартану откидывает немного вправо, но ее нос опять идет влево и начинает ломать весла со страшным треском, будто буря валит целый лес. Стрельба казаков и турок из ручного оружия и несколько «ручных гранат» добавляют яркие аккорды в мелодию боя. Двое казаков закидывают на галеас «кошки», а еще двое цепляются баграми за его планширь, стараясь подтянуть свое судно к вражескому. Тартана уже погасила о вражеские весла инерцию переднего хода. Галеас начало поворачивать влево, прижимать к ней.
На турецком судне, не считая гребцов-рабов, сотни полторы экипажа, а на тартане — всего семьдесят. Это не пугает казаков. Вот первые перепрыгнули на галеас. Один казак срывается, но успевает схватиться руками за планширь. Подтянуться не успевает, потому что суда стукаются бортами. Человеческое тело послужило кранцем, хорошо смягчившим удар. Когда суда немного расходятся, казака между ними уже нет, а на внешней стороне фальшборта галеаса в том месте я вижу пятно крови.
Я перепрыгиваю на галеас, когда суда опять сближаются вплотную. На палубе возле форкастля валяется в луже крови вражеский мушкетер. На труп я смотрю мельком, но успеваю заметить, что пуля или картечина попала в нос, разворотив его, что у мушкетера светло-русые волосы и голубые глаза, что мушкет лежит на груди, стволом к голове, из-за чего складывается впечатление, что случилось самоубийство. Перепрыгнув через труп, выбегаю на куршею. На ней еще два трупа, на этот раз этнические турки, имевшие на вооружении ятаганы. Обоих поселки саблей. Эта сабля и сейчас в деле — отбивается от трех врагов возле ахтеркастля. Я стреляю в ближнего турка из пистолета, который у меня в левой руке. Дистанция всего метров семь, попадаю в грудь. На тренировках изредка промазываю, стреляя с левой на такой дистанции, а вот в бою — пока ни разу. Втыкаю разряженный пистолет в кобуру, висящую на ремне слева, и выдергиваю из-за пояса второй. Выстрелить из него не успеваю, потому что на меня бросается второй турок с ятаганом. На его голове белая шелковая чалма, застегнутая спереди золотой заколкой в виде цветка с изумрудом в центре. Лицо холеное, с широкими усами и короткой бородкой. На теле поверх стеганого ватного красного халата кираса, покрытая черным лаком, явно европейской работы. Я изображаю намерение нанести рубящий удар сверху вниз и слева направо, но вместо этого колю турка в шею. Пока что сабли редко используют для колющих ударов. Мой удар оказывается для врага неожиданным. Закрыться или отпрянуть он не успевает, поэтому издает хрипящий звук, когда острие сабли глубоко входит в шею. Я быстро и резко поворачиваю саблю вправо-влево, расширяя рану. Это уже лишнее, потому что у турка подогнулись ноги, а ятаган повис на темляке. Тело ослабло, словно бы стало ниже и толще, начало заваливаться вперед. Я отпрянул вправо, рванул к трапу, ведущему на ахтеркастель, где сражались десятка два врагов против четырех казаков.
У галеаса ахтеркастель высокий, двухдечный. На нем уже не ставят, как раньше, шатер для капитана и богатых пассажиров. Капитан живет в просторной каюте на верхней палубе, а пассажиров селят в две каюты нижней. Трап, ведущий наверх, узкий и без перил. Турки приготовились зарубить любого, кто поднимется к ним. С бака тартаны к ним тоже не переберешься, потому что он ниже. Подожду, когда сюда прибегут казаки с огнестрельным оружием и пощелкают турок с безопасной дистанции. Такое же решение принимает и казак, которому я помог.
Он оглядывается, кричит:
— Товарищи, сюда!
Слово «товарищ» у меня ассоциируется с социализмом. Иногда кажется, что на зов прибегут парни в кожаных тужурках и с маузерами в руках. Тут же вспоминаю, что у меня в руке заряженный пистолет. Навожу его на обладателю кирасы, на этот раз обычной, надраенной до блеска, а не покрытой лаком. Турок держит в левой руке еще и небольшой круглый щит, а в правой — ятаган.
— Сдавайтесь! — кричу ему и его соратникам на турецком языке и, чтобы быстрее согласились, добавляю: — Мы обменяем вас на пленных казаков!
