— Никак нет, герр лейтенант! — чуть заикаясь, смутившись от чистого русского выговора немца, выкрикнул битюг с ефрейторской лычкой. — Жидовку споймали! Ховалась две недели...
Павел перевёл глаза — и неожиданно захолодел сердцем от прямого ненавидящего взгляда еврейки, прижимающей к груди ребёнка.
— Кто она? Партизанка?
— Не могу знать! На допросе признается.
— Что за чушь? Я тебя спрашиваю: почему арестована?
— Лицо... еврейской нации, — часто моргая от растерянности, пробормотал ефрейтор. — Как же...
— Господин Шаганов, они действуют правильно, — стал объяснять Никитин, раздосадованный любопытством и придирками приезжего. — Приказано — и гестапо следит за этим — изолировать иудеев.
— А мой приказ будет короче! — жёстко потребовал Павел, глянув на заместителя бургомистра вскользь, с тяжёлым прищуром. — Освободить! И не трогать, пока не докажете вину... Вывели её разутой, с ребёнком. На глазах у казаков!
— Есть, герр лейтенант! — встряхнулся ефрейтор и козырнул.
Павел сделал несколько шагов вслед за Никитиным и вновь стал вполоборота к полицейским, наблюдая, как они прогоняют арестованную, растерявшуюся от такого везения. Наконец еврейка зашлёпала побелевшими, очевидно обмороженными, ногами по тротуару, затем побежала...
— Зря ты её пожалел, — осторожно заметил Иванница, когда поджидали во дворе хозяина, загоняющего в конуру свою овчарку.
Павел ничего не ответил.
Необычайно отстранённо вёл он себя и в застолье, хотя угощения были царскими: борщ, затомлённая с черносливом курятина, холодец, скибки мочёного арбуза, кадушечные, с укропом, помидоры и огурцы, розовеющие ломтики сала — и всё это под ледяной отстоянный первач!
Иванница держал себя с приличествующей оживлённостью, провозглашая тосты за казачество, искоса поглядывая на Павла, пьющего столько, сколько наливали, и почти не закусывающего. Угрюмая раздражительность угадывалась в его жестах, выражении глаз. Павел несколько раз довольно резко спрашивал у Никитина, не пора ли в лагерь военнопленных. Меж тем Пётр Петрович, захмелев, завёл на пару с хозяйкой, дородной черноволосой казачкой, хороводную песню «А мий милэнький варэничкив хочэ».
Наконец в дверь постучали. Хозяин отлучился и, вернувшись, объявил, что подводы подъехали. Шумно вышли. Неширокая улица искрилась в лучах предзакатного солнца. Припорошённые деревья отливали зеленоватым фарфором. Небо легко туманили трубные дымы. Ощущая проборчивый холод, Павел Тихонович вслед за Никитиным и сотником забрался в ездовую тачанку, кучеровал которой востроносенький парубок. На нём был ветхий, наверно с дедова плеча, чекмень и валенки выше колен. Дождавшись команды «трогай», возница гикнул на каурого жеребца. Повозка на резиновом ходу бойко помчала по улице. Следом загрохотала телега одвуконь, в которой сидели мрачноглазый бородач в тулупе и казак средних лет в перешитой красноармейской шинели и енотовой шапке.
За городом дорога выровнялась. В степи, на окраине аэродрома, кособочилось старое каменное здание с прорехами в камышовой крыше — скорей всего, коровник, — от него метров на двадцать было вынесено ограждение из колючей проволоки. По диагонали на вышках стояли часовые.
— Это, что ли? — кивнул Павел, поймав взгляд Никитина.
— А? Да, тут держат. Контингент разный.
— Харчи откуда?
— Прошли по дворам. Я на пекарне мешок булок взял. Без приманки и пескарь не клюнет!
— Маки не мани, а пока такие вот задохлики окрепнут, откормятся, рак на горе свиснет, — не без горечи заметил Иванница, притопывая коченеющими ногами.
Подводы ожесточённым лаем встретили овчарки, рыщущие вдоль колючей проволоки. У ворот лагеря дежурили трое охранников-немцев и низкорослый казачок в стёганке поверх черкески. Его Никитин тотчас послал за комендантом, квартирующим в доме на окраинной улице. Пока перекурили, явился тщедушный штабс-фельдфебель, укутанный платком. Несколько смутившись в присутствии лейтенанта вермахта, комендант стащил полушалок, бросил его за спину и отдал приветствие. Павел по-немецки представился и объяснил цель посещения. Рыжебровый саксонец (его выдавало характерное напористое произношение) неожиданно громким и грубым голосом отдал команду и стал расспрашивать лейтенанта Шаганова о положении на фронте. Берлинский гость был не в духе, отмалчивался, курил сигарету за сигаретой. Тем временем бородач и его ездовой сняли с подводы и развязали два чувала.
