А я кобыл смалочку боюсь! Молю пощадить — не слухаются. Втроём закинули в седло, дали поводок. А коняка на дыбки! «Упаду, — думаю, — косточек не соберут». А мурлан бегает, щёлкает. Сжалился казак усатенький, осадил кобылу. Сполозила я наземь. Разделась. А немчуган заверяет: «Так и в газетке пропишу под фотокарточкой: «Лихая казачка Мотя защищает Дон». А концервы, морд оплюй, зажилил.
Женщины заулыбались. Варя откинулась назад и захохотала:
— Ой, представила тебя, тётка Матрёна, в штанах!
— И верно, стыдобище, — согласилась рассказчица. — Была б я цыбатая[45] — ишо так-сяк, а тута... Коровяка в галифе. Надо было больной прикинуться...
Заливистый лай Жульки призвал Лидию к окну. Двое военных в форменных шапках, с тёмно-синими петлицами на воротниках шинелей, с кобурами на поясах, шли по двору вслед за Прокопием Колядовым. Сердце дрогнуло! Подруги, увидев незнакомцев, догадались, как и Лидия, что пожаловали они неспроста. Тётка Матрёна, побледнев, мигом подскочила с лавки, вместе с ней засобирались домой Антонина и Варя. Лишь Таисия сохраняла спокойствие.
Пришедшие без стука завалили в горницу. Прокопий, сдвинув рыжие брови, ткнул рукой:
— Вот это и есть Шаганова Лидия, — и повелительно бросил: — Прошу очистить помещение! Товарищи офицеры при исполнении обязанностей.
— А я соседка. Могу остаться? — изогнув бровь, не без кокетства спросила Таисия.
— Когда понадобитесь, гражданки, вызовем, — небрежно ответил приземистый лейтенант, стоящий рядом с Прокопием. — До свиданья!
Жар окатил Лидию с головы до ног. Она проводила взглядом помрачневших, сочувственно вздыхающих подруг, без суеты предложила:
— Садитесь. В ногах правды нет.
Высокий и худой, как сенина, молоденький офицер глянул исподлобья и поправил:
— Не садитесь, а присаживайтесь. Разницу надо понимать.
Лидия опустилась на край кровати, сцепила ладони на коленях. Чекисты зашныряли глазами по стенам, увидели в рамочке портрет Степана Тихоновича. Офицерик обернулся к Прокопию:
— Это кто?
— Самый предатель Родины.
— Снять! Другие снимки ещё имеются? — повышая голос, обратился он теперь к хозяйке.
— Осталась только эта, — не отводя взгляда, ответила Лидия.
Коренастый перекинул через голову ремешок полевой сумки, положил её на стол, медленно расстегнул пуговицы шинели. Но снимать не стал, придвинул табурет и сел за стол одетым. Сдёрнул шапку и приткнул на сундук, пригладил двумя руками зачёсанные назад смоляные волосы. Наблюдая, как напарник убирает пожелтевший фотопортрет в большой трофейный портфель, приказал:
— Начинайте обыск. А мы потолкуем. И не мешать!
Оставшись наедине с хозяйкой, лейтенант закурил папиросу. Дружески спросил:
— Одна живёшь?
— С сынишкой.
— Играет?
— С друзьями на речку пошёл. Щук острогой колют.
Энкавэдист, зажав в уголке рта папиросу, вынул из сумки толстую тетрадь и двухсторонний красно-синий карандаш. Потом покопался, достал и перочинный ножичек, стал на столешнице затачивать грифельные кончики. Он был очень симпатичен, этот случайный гость, — смуглокож, глазаст, чернобров, и, безусловно, нравился женщинам. И зная об этом, вовсе не спешил, держался с молодой хуторянкой раскрепощённо, наслаждаясь своей властью.
— А где же муж? — подняв голову, вдруг поинтересовался красавец.
— Точно не знаю. Наверно, у партизан. Он ушёл к ним в конце ноября.
— Ой, Лидия, сочиняешь, — лукаво упрекнул энкавэдист.
И эта ухмылочка мигом отрезвила — прикидывается участливым, ищет доверия.
— Я говорю правду.
— Лжёшь. Я же по глазам твоим вижу, — нахмурился офицер, бросив окурок в чугунок с геранью, стоящий на подоконнике. — Твой муженёк дезертировал из Красной армии. Помогал отцу-старосте. А потом вступил в казачью сотню. Сейчас у фашистов.
Чёрные глаза лейтенанта расширились, загорелись ненавистью.
— Он ещё хуже, чем его папаша-мерзавец. Он, лампасник, убивает наших бойцов!
— Не верю. Яков у партизан.
— Предупреждаю в первый и последний раз, — отчеканил энкавэдист. — Привлеку к уголовной ответственности за ложные показания. Отвечать быстро и точно. Какие поручения староста давал лично тебе?
— Выгребать у коровы навоз. Наносить вёдрами воды...
— Ты! Сучка! Ещё раз состришь — застрелю на месте! — в полную грудь крикнул следователь, кося бешеными глазами. — Я — оперуполномоченный НКВД Особой комендатуры фронта. И при необходимости имею полномочия применять оружие.
— Я вам отвечала без умысла.
— Не прикидывайся дурочкой! Ты понимаешь, о чём речь. Что тебе известно о немецкой агентуре?
— Ничего.
— Напомню. Незадолго до отступления оккупантов к вам приезжал связной. По приказу немецкой разведки твои родственники сбежали, а тебе поручено вести наблюдение за передвижением наших войск и заниматься вредительством. Кто входит в твою группу?
— У меня нет группы.
— Ну вот. Становишься сговорчивей. Значит, действуешь одна?
— Я не понимаю, чего вы от меня добиваетесь? — рассудительно произнесла Лидия. — Никто никаких заданий мне не давал. Я, как все, работала на уборке хлеба, доила коров.
