— Пустое мелешь! — осадил Иван Епифанович. — О народе пущай Сталин и Калинин думают. А мы туточко под смертью ходим. Вон скольких побило! Реутова, Костю Марченко, Елагина, Барзукова... Царствие им небесное!
И надолго все смолкли.
Всё дальше на северо-востоке, за береговым гребнем, озаряли небо над Ростовом фронтовые огни: зависали разноцветные ракеты, поднимались и падали колонны прожекторов, и беспрерывно будоражил ночь гул канонады.
— Выходит, мы первыми через Дон перелезли, — посмотрев на небо, сказал копающий рядом с Яковом сержант Медведицков. — Из-за Дона орудия бьют. А пехота, надо понимать, ещё позади. А нас вроде приманки кинули, чтоб немцев отвлечь. Да-а, вспопашится «ганс», навесит нам мандюлей!
— «Ганс» уже не тот, что осенью, — возразил Епифаныч, беря у Якова лопатку и очищая налипшую на сапоги вязкую грязь. — Немец зараз, как волк-подранок, тольки огрызается. А мы его должны травить верно, насмерть.
Человечек в шинели неожиданно возник рядом, прикрикнул:
— О чём митингуете? Глубже копайте, а не рассуждайте!
— Здравия желаю, товарищ оперуполномоченный! — узнал Иван Епифанович стальной басок особиста Кузнецова и нарочито весело поведал: — Чтоб шибче копалось, про хорошее гутарим. Какие бабы в деле жарче: рыжие, чернявые аль блондинистые?
— Стыдно в твои годы, Бормотов, о глупостях говорить, — поучительно напомнил лейтенант. — Нашли тему! Враг ощетинился. Надо мобилизовать волю, сплотиться вокруг партячейки, чтобы успешно бить фашистского зверя... А ты, Шаганов, почему филонишь?
— А где твоя?
— Товарищ уполномоченный! — вступился Бормотов. — Мы от бомбёжки разбежались, перепутались. С миру по нитке шанцевый инструмент добыли. Командир взвода...
— Где ваш командир? — разгневался лейтенант. — Ну и дисциплинка!
— Он погиб, — в темноте разяще просто прозвучал голос Медведицкова. — Я остался старший по званию.
— Ну так командуй! Устроили, понимаешь, говорильню...
Казаки молча проводили этого человечка, незвано появившегося и ушедшего, прозванного в полку Кузнечиком. Подавленное — после дневного ада — настроение вновь вернулось к ним...
Поднявшийся ветер вихрил на прожогах камышовый пепел, саднил в горле удушливым запахом гари. Усталость одолевала людей, валила на вороха камыша, на постеленные поверх них попоны, оставшиеся от лошадей. Пахли они нахоложенно-смутно лошадиным потом, степью. И не могли казаки унять души, потрясённые столь внезапной развязкой...
За полночь, пожалуй, со станичной окраины, донёсся перекатистый грохот боя. С протяжным выхлопом, слитно залопотали ППШ, в ответ — визгливо-надсадный хор немецких «шмайссеров» и пулемётов, аханье гранат. Струи трассирующих пуль вдалеке рассекли поднебесье.
— Сошлись! — выдохнул Иван Епифанович и перекрестился. — Помоги и пощади, Господи, братьев казаков!
Двое суток кряду 5-й Донской казачий корпус бился с немецкими частями, имеющими не только позиционное преимущество, превосходящими селиваноцев в вооружении, но и активно взаимодействующими с авиацией. Казаки овладели станцией Хопры, перерезали железнодорожную ветку, ведущую от Ростова к Таганрогу. Под их напором стал отходить противник из Нижнегниловской. Но с каждой атакой ряды казачьи таяли, редели столь катастрофически, что штаб Северо-Кавказского фронта, опасаясь потери корпуса, решил заменить его стрелковыми частями.
Ранним утром 11 февраля подошла пехота, и казаки стали передавать боевые позиции. Но едва донцы отхлынули, оттягиваясь в тыл, как немцы контратаковали! Пехотинцы дрогнули, попятились. Майор Рутковский, оперативник штаба 11-й дивизии, на собственный риск, повернул 37-й и 39-й полки обратно, с ходу бросая в бой! И ещё сутки сражались эскадронцы, позволяя основным силам корпуса переправиться на левый берег Дона, к сельцу Койсуг.
Всего три денёчка отвели Селиванову для сбора и перетряски обезлюдевших полков, для назначения командиров и выяснения собственных сил и возможностей. Убитыми и ранеными он потерял на донском берегу треть численного состава, недосчитался около тысячи лошадей.
И тронулось, двинулось всей громадой казачье войско по льду, вброд преодолевая и Дон, и Мёртвый Донец, и глубокие ерики. За нехваткой лошадей, орудия и миномёты тащили самопрягом, пихали на бугры, выволакивали из мочажин. Бывшие конники месили раскисший чернозём, не без зависти поглядывая на тех, кому посчастливилось остаться в седле. Яков, угрюмый и молчаливый, шагал в строю, нёс в душе тяжёлую ношу, искал и не находил объяснений, почему казаков посылают на самые опасные участки, обрекая на истребление. Так было прошлым летом на ейском рубеже, в бурунах, теперь — под Ростовом. Как будто кто-то кощунственно проверяет казачий дух и плоть на прочность, даже ценой невиданных жертв...
