Хозяйка настоятельно потребовала — от греха подальше — увезти покойника. И донцы не заставили ждать. В середине дня были уже верстах в трёх от села. Светка, дочь Звонарёвых, приметила кладбище, которое указывала им тётка Гашка. Свернули со шляха и по косогору поднялись к православным крестам.
Место для могилы выбрали удачное — близ куста сирени в крупных узластых почках. Илья и Василий Петрович копали напеременку, а Тихон Маркяныч, сгорбившись, стоял в изножии односума в скорбном молчании. Бабы на подводах не бездельничали: Настасья о чём-то спорила с дочкой-привередой, а Полина Васильевна на ярком солнце штопала чулки. И это безразличие попутчиков, быстро смирившихся с кончиной хуторянина, полнило Тихона Маркяныча обидой. По его щекам, по бороде изредка проблескивали слезинки.
— Не соборовали тобе, ни в церкви не отпели, — сокрушённо произнёс Тихон Маркяныч, скользнув взглядом по лицу покойника, тронутому тленной белизной, непривычно торжественному и строгому. — Вот ляжешь, баламут, на чужбине. Один-одинёшенек. И прибирать тута некому. Угораздило тобе!
Вскоре мёртвого, как куклу, завернули в брезент, обвязали верёвкой и за концы её опустили на дно глинистой ямы. Поспешно завалили могилу влажным суглинком, обозначили холмик. С восточной стороны воткнул Тихон Маркяныч собственноручно сбитый из дубовых жердин крест.
Всё свершилось так буднично просто, без причитаний и крика, что Тихону Маркянычу стало не по себе. Он сдёрнул с головы шапку, с трудом опустился на колени:
— Прощевай, Герасим! Не спасли тобе, дружочек мой жалкий... Прости нас, грешных, за все обиды... Хочь и буровил ты много, а всё одно — родная душенька...
Встав, старик нахлобучил трясущейся рукой свою закошлатившуюся ушанку, попросил Илью свернуть цигарочку. Тот принялся за дело и, желая приободрить, рассудительно заметил:
— Эх, дедушка, поганое это дело — хоронить... Старому, оно и положено к Богу переселяться. А когда парубков безусых штабелями в одной траншее засыпают — вот где жуть! Скольких казаков красноармейцы под Чалтырем и Ростовом положили! Мы в конном строю, с шашками, а нас шрапнелью и минами кроют!
— Не большевики их положили, а те, кто на гибель послал! — неожиданно обозлился Василий Петрович. — Командиры ваши! Шкуры!
— Пустое говоришь! Нас сам атаман Павлов вёл! Первым в атаку лез. И полегли казаченьки не зазря — за землю родную...
Тем же путём, по упругому скату, выехали на большую дорогу. С возвышения далеко виднелась её извилистая полоса, пропадающая на вершине лесистого увала. Весенний украинский простор, холмистое подстепье напоминали Донщину. Тихон Маркяныч жадно смотрел по сторонам, с грустью размышляя о том, что многие хуторяне больше не вернутся в Ключевской, — одни погибли, другие вынуждены его навсегда покинуть, третьи нашли края лучше. Чья земля станет для них с Полиной вечным приютом?
Проводив глазами прополохнувшую стайку скворцов, Полина Васильевна, ехавшая под солнышком распокрытая, прищурилась и, точно угадав думки свёкра, взволнованно заговорила:
— Чи потеплело уже у нас? Так бы и побежала домой, птахой полетела! До того душа по Яше истосковалась — невмоготу! Да и Федечка даве приснился... Нет на нас с вами, папа, никакой вины. Давайте возвертаться. Может, и обойдётся. Загинем мы без дома!
— Куцы? Мы же кровные вороги советским товарищам. Наш курень зараз — на колёсах. Бог даст, развернутся немцы, отгонят Красную армию. Вот тоды и поедем на хутор! А нет, глядишь, Павлуша нас разыщет. С ним не пропадём! И ты, Полюшка, напрасно не тоскуй...
Сноха ничего не ответила. Невольно поддаваясь её настроению, Тихон Маркяныч тоже снял шапку, подставил голову мягкому ветерку.
— У нас, должно, дюжей распогодилось! И бузлики[48] проклюнулись, и скворцов полные сады. Наша земелька на тепло отзывчивая! Такой нигде нема...
Брезжило в памяти светлое воспоминание: вдвоём с мамой приехали они на поезде в Пятигорск, где временно служил отец. Запомнились Фаине, семилетней девчушке, громадины гор, достающих до неба, множество цветников, толпы гуляющих, необыкновенно красивые наряды тётенек, говоривших доброжелательно и весело. Вода, которой лечились курортники, ей ужасно не понравилась. Поэтому и слово «курортники», услышанное от мамы, представлялось каким-то колючим. Ещё осталось в памяти, как на обратном пути, на вокзале в Невинномысской, впервые лакомилась обрезками медовых сот, источающих аромат разнотравья, а в широкой бороде продавца, запутавшись, жужжала пчела...
