В надворное окно открывалось над крышей дагаевского куреня небо, расчищенное морозом, приплюснутый диск луны. Сияли во дворе озарённые снежные волны, густо искрились. А тени, падающие от строений и забора, были сиреневыми, смутными. Именно из тени, со стороны улицы, возникла мужская фигура — солдат в светлом полушубке и шапке, с вещмешком за плечом. Он шёл к ступеням крыльца той твёрдой, с носка походкой, которую она и умирая не смогла бы забыть. Но на полдороге остановился. Ужас сковал Лидию. Кто же это? Не мерещится ли ночной гость, так напоминающий Якова? «Господи! Всемилостивый! Не оставь меня! — мысленно воззвала Лидия. — Помилуй нас...» А в дверь уже негромко стучали, звали её...
Они сидели за столом напротив друг друга, выкрутив фитиль лампы, чтобы лучше видеть лица! Лидия не выпускала из ладоней тяжёлую, мозолистую руку мужа и, точно помешанная, беспрерывно улыбалась и отвечала невпопад. Смотрела и не могла насмотреться на Якова — в новенькой гимнастёрке, слегка тесной на плечах, такого красивого, с чубом и подстриженными висками, черноусого, с усмешкой то ласковой, то озорной...
— Не мог я писать, понимаешь? По семьдесят километров за сутки проходили, гнали немцев. Тылы за нами не поспевали! А почему? С воздуха стало прикрытие надёжное. Покрышкин, герой лётчик наш, даёт им бучи! Боятся его как чёрт ладана. Да и другие ему под стать. До Днепра, Лидочка, дошли!
— И не ранило тебя? Хранил Господь?
— Обошлось. Хотя всякое бывало... Значит, спутали в штабе... Мой однофамилец, Шаганов, под Гуляй полем погиб. Тоже в нашем эскадроне служил, связистом. Ярославом его звали. По-моему, откуда-то с Терека...
— У меня радость, а его жена и мать думают, что живой... Так страшно, Яшенька... На сколько ж тебя отпустили?
— До завтрашнего утра. Поручили принимать в Батайске лошадей для нашего полка. Пока формируют эшелон, я — домой.
— Ой как мало! Как мало! — закачала Лидия головой, поддаваясь смятению. — И надышаться не успею...
Яков запоздало вспомнил о гостинцах, выложил из своей армейской сумы три банки тушёнки, пачку печенья, тёмный кирпичик хлеба и — сыну на усладу — глудку сахара. Рядом поставил на стол фляжку со спиртом. Но так и не притронулся к ней. Лидия зачерпнула из чугунка фасолевого супа. Пододвинула миску мужу и подала его прежнюю деревянную ложку с щербинкой. Яков подержал её в руке, вздохнул.
— Сколько ж ей лет? С детства за мной закрепилась. Мама часто снится. Известно что-нибудь?
— По эту сторону фронта похоронки на живых шлют, а на той... Улетели, как птицы, без следа...
Яков быстро похлебал и встал покурить. Беспокойство всё сильней теснило грудь. Он во второй раз зашёл в спаленку, присветил зажигалкой, чтобы разглядеть, каким стал Федюнька, плоть родная. Сынишка крепко спал, и его спутанные волосы чудесно пахли талой водицей. Яков прошёл в зал вслед за женой, плотно прикрыл створки дверей. Она, любимая, торопилась избыть свою боль и нежность...
На третьих кочетах Яков, счастливо-усталый, отрезвевший от любовного хмеля, напахнув полушубок, вышел на крыльцо с газетной самокруткой. Луна закатилась. В небесной выси отчётливо серебрился Млечный Путь. И вдруг его пересекла с востока на запад искристая светлая полоса! «На роду мне написано так: дороже любой стороны — казачий край. Добрался на хутор, вступил в свой двор — и точно ногами в землю врос! Силу от неё почуял. Значит, имеет степь особое притяжение в зависимости от того, кто жил здесь, трудился, кто защищал её... Она — моя кровная, вечная. И надо победить и вернуться! Иначе не простится мне за отца...»
И многие, многие жители южной России видели в ту ночь редкое вселенское диво: пролёгший по небосклону светозарный крест, начертанный то ли указующей Божьей дланью, то ли метеоритным дождём...
Подвигом добрым я подвизался, течение совершил,
Веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды,
который даст мне Господь, праведный судия, в день оный...
Отверзлись хляби небесные и трое суток кряду поили степь, точно живой водой избавляя от зимней немочи. И солнце проглянуло умытое, окрепшее, по-мартовски ясное! И загремело ярополье, круша на косогорах сугробные оталыши, разгоняя ручьи в долину Несветая, — где по балкам и старицам, где по ревучим теклинам, а то и прямопутьем, своенравно топя хуторские угодья.
