— В Запорожье столкнулась. На улице Почтовой был беженский штаб. Там и видела в последний раз... Больше ничего неизвестно. Я осталась. Когда наши пришли, переехала в Харьков. Потом в другой город. В зоопарке билетики продавала. Ну и нашла себе... льва! Каждое воскресенье с дочкой приходил. Вижу — клеется. Познакомились. Оказался директором завода. Секретаршей у него. Я бы сразу от жены отбила! Но она какая-то психованная. Ещё, дура, повесится. Хочу постепенно. Вот рожу ему к пятидесятилетию «подарочек», тогда и прищучу. А пока и так неплохо. Денег не жалеет. В Ростов послали в командировку — машину дал... Ты никому не говори, что приезжала. Даже мамке. Начнёт разыскивать, шум поднимет.
— Ты скажи, тебя хоть немного тянет сюда? — расставаясь с горожанкой у калитки, поинтересовалась Лидия.
— Конечно, вспоминается мамка, хутор. А так чтоб очень... Нет! Другой жизнью закрутило. Уж не обессудь... Тучки разбежались. Вроде протряхло немного. Прощай!
Лидия кивнула и пошла к летнице. Приезд Аньки взволновал её одним: свекровь и дедушка добрались до Запорожья целы-невредимы, пережив страшную зиму. Авось бережёт их Господь и поныне...
Без малого три месяца 5-й Донской корпус бездейственно простоял на отдыхе и пополнении в отрогах румынских Карпат. Изредка случались скоротечные столкновения с вражеской разведкой. Но большинство полков вело жизнь оседлую, мирную. Штабы разместились в окрестностях Баташан, в городишках и селениях. Младшие командиры и казаки ютились где пришлось — в палатках, хатах, землянках. Лето мучило жарой. Дождики перепадали бедные, летучие. Сказывалась в частях удалённость от тыловых баз. Подвоз продовольствия был сбоистым. Нужда заставляла коштоваться за счёт местных ресурсов — покупать или просто забирать у жителей коров и свиней, запасы кукурузы, выкапывать картофель. Казаки отсыпались, отъедались, шастали по румынским дворам, надеясь найти сговорчивую молодку или вдовушку. Дисциплина «захромала не только на две ноги, но и... на третью», как пошучивало корпусное командование. После боёв и тягот однообразная служба нагоняла скуку. Комдив Сланов, поначалу снисходительно относившийся к шалостям бойцов, наводил порядок, посылал штабников в подразделения на проверки. Наезжали они и в полк Якова Шаганова, расположенный в городке Сучава. Налетали коршунами, придирались, наказывали. Но и столь решительные меры встряхивали и настраивали на серьёзный лад казаков ненадолго. Воинственный дух поддерживали частые политзанятия. Комиссары, осветив положение на фронтах, твердили об освободительной миссии Красной армии, о достойном поведении её бойцов, представляющих советский народ. Вечерами сплетались казачьи голоса в песнях. Заводили и новые, из кинофильмов, и — вековые, переданные по наследству, рождённые давними походами.
Однажды в эскадрон нагрянул Привалов. Начальник политотдела посетил занятия по строевой подготовке, посмотрел, как рубят на скаку «лозу», проверил на стрельбище огневую подготовку. От намётанного глаза полковника не укрылась некая расслабленность, самодовольная ленца подчинённых. Он попросил комэска Сапунова собрать казаков после ужина.
На окраине леса дымила полевая кухня. Командир взвода лейтенант Лепетухин, окончив еду первым, прихорашивался, — отряхивал от пыли гимнастёрку и штаны, поправлял на чубатой голове пилотку. Его волнение передалось и бойцам. Они стали, обжигаясь, доедать кашу, хлебать чай. Якову вспомнилось, как видел Привалова на высотке у Матвеева Кургана.
Никифор Иванович, оглядывая притихших казаков, улыбнулся. Сначала похвалил. Потом, тая в чёрных глазах лукавинки, стал расспрашивать, как служится. Отвечали заученно бодро, что всё в порядке. Дескать, пора на фронт.
— Ваш 37-й полк считается в корпусе одним из лучших, — доверительно заговорил полковник, кивая на стоящих рядом командиров. — Что Ниделевич, что Ковальчук. О них книги можно писать. Антон Яковлевич комиссарский путь начал у Смольного, участвуя в Октябрьской революции. Сражался в Первой Конной. А с Михаилом Фёдоровичем, также бывшим комиссаром, мы воюем от самого Кизляра. Добрые слова могу сказать и о вашем комэске Сапунове, лихом коннике.
Привалов, сняв фуражку, пригладил густые тёмные волосы, зачёсанные назад. Снова затаённо улыбнулся:
