— Чо ты её трогаешь? — вступилась вдруг Люська. — Ну постояла девчонка пять минуток, поболтала. Че такого?
— Пусть лучше отдохнёт. Это полезней, — загорячилась и Лидия. — Другой бы, нормальный, пожалел. И вместо Варьки ручку покрутил!
— Не кричите, — попросила Варюха и торопливо добавила: — Я согласие дала. На обжнивки[66] поженимся. Неизвестно, чи найдётся кто из парней. Сколько их повыбило! А Сергей Иванович обещает заботиться. Человек солидный. Привыкну...
В потёмках оседала мякинная пыль. Свежело. Только теперь стала ощущаться прохлада после жарюки и вечерней духоты. В огородах, цветущих бурьянках уже трюкали сверчки. Июльское небо уродилось звёздами. Млечный Путь сквозной сеткой ловил ущербный краснобокий полумесяц, похожий на чекамаса. А в тиши полуночи вдруг раздался истошный вой, перебиваемый голошением. Сортировщицы заворочались, стали вставать, чтобы за работой не слышать Матрёны Колядовой, умопомешанной.
— Должно, опять Прокопия дома нет, — предположила Еланская, перевязывая косынку на голове. — Весь хутор покоя не знает! Отвёз бы в лечебницу, что ли.
— Да-a, запомнился тот денёк, — со вздохом промолвила Лидия, охлопывая платье. — И немца на тот свет загнали, и пацанчик её подорвался…
— А как мы бежали? — отозвалась Дуся, первой подходя к веялке. — Думала — сердце выскочит!
— Ну хватит! — оборвала Еланская. — И так на душе муторно, а вас как раздирает. Давайте о хорошем. Утром я слушала сводку по радио. Красноармейцы Минск освободили!
— Уже далеко фронт, — заметила Варенька.
— Кому как, — возразила Лидия. — Фронт и по бабьим сердцам проходит...
Под утро загромыхало на юге. Небо заволокло. Рыжекрылой бабочкой затрепетала дальняя молния. Ветер срыву взял галоп, понёсся по степи. Вдогон ему ударили струи дождя. Ливень, обломный и тёплый, за четверть часа налил на дорогах лужи. До нитки промокших сортировщиц бригадир нехотя отпустил.
По размокшей улице Лидия шлёпала босиком, неся в руках свои подшитые босоножки. Тонкое платье липло к телу, западало на животе. Благо в предзорье было ещё безлюдно. Отголоски грозы ухали в заречье. С ними перекликались петухи. Целоденная маета в саду и ночные смены вымотали силы. Но вряд ли удастся придремать — дел дома невпроворот.
Напротив своего подворья Лидия увидела «эмку». Кровь кинулась в лицо! Она замедлила шаги. От догадки, что приехали из НКВД, в тело вступила леденящая дрожь.
Поравнявшись с машиной, Лидии хватило мужества глянуть через лобовое стекло. Рядом с шофёром сидела дама. Пропустив хуторянку к воротам, она отщёлкнула дверцу, аккуратно вылезла. Лидия ахнула! Перед ней объявилась не кто иная, как Кострюкова Анна! Бывшая доярка выглядела киноактрисой: красное платье с вырезом, открывающим груди, гранатовые бусы, под масть им серёжки, завивочка, губы в блестящей помаде.
— Я! Я! — засмеялась Анька, резко меняя выражение угрюмо-сонного лица. — Не ожидала гостей?
— Честно говоря... Напугала! Я как увижу чёрную машину... Ну заходите, коли приехали.
Анька одна поспешила вслед за хозяйкой в летницу. Под потолком потревоженно загудели мухи. Пахнула в лицо ситная духота. Гостья положила на стол чёрную лакированную сумочку, села на табурет, закинув ногу на ногу. Взгляды их встретились. С интересом изучали одна другую.
— Скажу сразу, Лида. Если когда обидела — прости. Сама я ничего плохого тебе не сделала. Перед тобой совесть чиста. Потому и обращаюсь... Или лучше не надо?
Лидия, налив в таз степлившейся за ночь воды, поставила ведро на лавку, усмехнулась:
— Загадками говоришь...
— Як матери приехала. А её нет дома. Что с ней?
— На полевом стане. Кухарит там, — успокоила Лидия, вытирая тряпкой ноги и по очереди надевая покривлённые босоножки. Анька задержала взгляд, предложила:
— Хочешь, я тебе оставлю мои? Смотри, новые.
— Сроду не побиралась... Будешь пышку с узваром? — кивнула Лидия на тарелку, прикрытую рушничком, на которой, точно в детской пирамиде, рёбрами проступали румяные коржи.
— Что ты! Я на третьем месяце. Тошнит. Кислыми яблоками спасаюсь. Как твой Яков?
— На неделе письмо пришло. Воюет. А твой-то... вернулся.
— Митрий? Когда?
Лидия села на табурет, вздохнула.
— И не помню. Кажется, в феврале. На костылях...
Красивое лицо Аньки подёрнула тень. Большие глаза замерцали влагой. Она незнакомо изломила уголки рта, как привыкшая к капризам барышня, сожалеюще бросила:
— Жалко. Ну да он не пропадёт! Мужики нарасхват. Сошёлся с кем?
— Пока живёт со своими. А вашу хату продал.
Лидия близко посмотрела в молящие, потемневшие глаза бывшей хуторянки.
— Почему ты выбрала меня?
— Потому что доверяю.
Лидия заставила Аньку отвернуться — её строгий взыскующий взгляд многое напомнил гулёне и бездомнице!
— Не хочу, но передам. А где ты с дедом и свекровью моей рассталась? Знаешь о них что-нибудь?
Доставая из сумочки пакетик в газетной бумаге, Анька безразлично ответила:
