— Та-ак, — тяжело наливаясь гневом, протянула Лидия. — Бьёт, говоришь?
— Ни за что! Мне же нельзя сейчас часто с ним... А он бесится! Ну и бьёт... Исподтишка как даст по голове! Или по шее... В глазах темнеет. А он лыбится — разрядка нервов.
— Почему раньше молчала? — упрекнула Лидия, волоча люльку к воротам. — На ребёночке всё отражается. Его беречь надо! Я вот не сумела...
В четыре руки погрузили кроватку. Что-то упало к ногам. Варюха, приглядевшись молодыми глазами, наклонилась и достала из снега... губную гармошку!
— Откуда она? Федина?
— Спрятал, чтобы не ругала, — объяснила Лидия, взяв у подруги обжигающе холодную игрушку. И, не выдав неожиданного волнения от догадаки, что её оставил беглый немец, вернулась к разговору. — Жди в гости! Скоро с девчатами проведаем...
Федюнька перед зажжённой керосинкой решал задачу, задумчиво сведя брови и покусывая деревянную ручку. Вдруг глаза его озарила радость! Он быстро макнул перо в чернильницу, сделал какое-то вычисление на полях районной газетки. Открыл донельзя потрёпанный учебник на последних страницах, ища правильный ответ. И не сдержал крика:
— Реши-ил, маманюшка!
— Тебе за это — премия, — улыбнулась Лидия и положила на стол губную гармошку, припорошённую искорками снега. От изумления Федюнька округлил свои черносливины, схватил её и тщательно обтёр об живот. На сукне рубашки осталась влажная полоска, а чудо-инструмент зеркально заблестел никелем. У пострела уже была, да сломалась «губнушка», раздобытая ещё дедушкой Степаном. И теперь, попробовав несколько раз, он воспроизвёл вполне узнаваемо мелодию «Катюши».
— Молодец, — похвалила мать. — Только так... Сперва уроки, а потом гармошка.
— А откуда она? Ой, голосистая. Только дырки здоровые, а губы маленькие. Надо примениться[69]. Вот такое дело... А можно я в клуб её возьму?
— Нет! Из дома не выноси. Никому не показывай!
В клубе, несмотря на холодину, народу собралось изрядно. Потрескивающая дровами грубка только стены абы-абы согрела. Но густо надышали. Стеснились на широких, без спинок, лавках. Пахнет овчиной, свежеподжаренными тыквенными семечками, душком нафталина. Заждавшись, бабы вяжут разговоры, казаки встревают с шуточками. А пацаны — в кинобудке. Стоят, ждут команды дяди Миши Ляцкого, чтоб немедленно её исполнить. Невысокий, важный парень угрюм. Движок запустить на морозе не смог, и приходится обойтись немым фильмом. То и дело грея руки дыханием, он тщательно вкладывает ленту в аппарат, протягивает её по роликам и закрепляет. Свеча на подоконничке уже коптит. В зале пошумливают. Наконец, киномеханик приказывает крутить ручку динамо-машины, укреплённой на столе. Яркий луч спроецировался на торцевую белёную стену. В зале спешно задули под потолком «летучую мышь». Только на потолке остался красный отблеск печи. И тут же дядя Михаил начинает работать своей лентопротяжной ручкой. На экране замелькали какие-то крючочки, затем пошли затемнённые кадры, вот и первые слова, фамилии артистов и, наконец, кукольно шатучая походка комедианта...
Тем временем Лидия, Таисия и Степанида Сляднева, выйдя из зала, решительно шагали по безлюдной улице к дому бухгалтера. Поскрипывал под валенками снег. Небо в густом засеве звёзд казалось таким низким, что рукой достанешь! А над куренями вились дымки. Заслышав шаги, забрехал бухгалтерский кобель. Как и договорились, Лидия и тётка Степанида прошли на два подворья дальше, стали за дерево. А Таисия криком позвала хозяйку, пожаловала в хату. Минут через пять Варюха стукнула калиткой и пожгла по улице к дому матери. Таисия, приотстав, окликнула подруг. И, зная, что пёс закрыт в конуре, повела их во двор. Смело взялась за щеколду комнатной двери. Вошли втроём. Сергей Иванович, с отвисшими жирными прядями на висках, оголившими лысину, без очков, в толстой рубахе и ватной поддёвке поверх неё, сидел на кровати и играл на мандолине. Фитиль был экономно прикручен, и в слабое свещенной комнате он не сразу обратил внимание на женщин. Прервав игру, недовольно насупился, отторбучив нижнюю губу.
— Жены дома нет! У ней мать заболела. И вообще, уже поздно...
— А мы не к ней. Мы к тобе, Иваныч, — громко и чётко произнесла тётка Степанида, первой подходя к кровати. — Ты помнишь, как на колхозной свадьбе клялся Варю любить и кохать? Аль не помнишь?
— А что такое? Кто вы есть, чтобы мне задавать вопросы?
— Бабы! Мы детей порожали. А зараз Варька твоего ребёнка вынашивает. И ты, паразит, её, брюхатую, бить удумал?! — Голос казачки зазвенел столь высоко, что на мандолине отозвались струны.
— Наговоры! Кто вам сказал? Варвара? Она? — суетливо завертелся лысоватый дядя, нашаривая очки на этажерке. — Какая неблагодарная! Наклеветать на мужа...
— Не бреши! Никакая не клевета... А ежель девчонку ещё раз тронешь, мы тобе... морду побьём! — по-мужски поднесла тётка Степанида к бледному лицу бухгалтера кулак.
Он спешно седлал нос очками-линзами, усмехался.
— Угрожаете? Это же разбойное нападение! Вон из дома! — вдруг расхрабрился хозяин, вскакивая с кровати. — Я на вас в суд подам!
