Вопреки различным планам расселения казаков-беженцев — донцов близ южногерманских свекловичных плантаций, терцев при фабрике аэропланов в Ингерау, кубанцев в районе Братиславы, — их общим пристанищем стала альпийская область на северо-востоке Италии. Оттеснив с боями партизан, казачьи полки и гражданский люд обосновались в городках и близлежащих селениях. Внешне в этих местах, если бы не бомбардировки англичан и вылазки бадольевцев[72], жизнь влеклась размеренно и привычно. Итальянцы убирали кукурузу и виноград, торговали сыром, мясом, отменным сливочным маслом и вином, работали на заводах и фабричках, сдержанно воспринимая нашествие чужой забубённой орды. Вначале пристально присматривались друг к другу. Бывало, вспыхивали стычки. Атаманы и командиры сотен наводили порядок. Между тем сюда, в Казачий Стан, поселенцев с каждым днём прибывало: и эмигранты, и одинокие бродяги-сродники, и приезжающие «на провед» из дивизии Паннвица, воюющей по соседству, за боснийской границей.
Походный атаман Доманов задружил с обергруппенфюрером СС Глобочником, командующим войсками вермахта в районе Адриатики. И полновластно воцарился в Стане! Любой офицер, высказывающий собственное мнение, вызывал у Тимофея Ивановича неприязнь. Зачем лишние проблемы, головоломки? Ведь, надо согласиться, ему «грамотёшки не хватало», не доводилось командовать такой тучей народу! Вдобавок ко всему недоверчив был до подозрительности, самонадеян — до крайности. Частенько русскую историю в разговорах вспоминал, Ивана Грозного...
Вот и отстранил от должности начальника штаба опытнейшего полковника Кравченко, коль скоро он осмелился в отчёте ГУКВ критиковать Доманова за сумбур в принятии решений. На его место назначил Стаханова, особо проявившего себя в организации встречи атамана Краснова, но отнюдь не в ратном деле. Коломутил казаков слушок, что новый начштаба не уральский казак, как представлялся, а бывший сотрудник НКВД на Ставрополье. И в этой молве могла быть доля правды, поскольку и Доманов-то завхозничал в Пятигорске! Немаловажен доподлинный факт: в есаулы Стаханова произвёл ещё атаман Павлов незадолго до гибели. А спустя всего две недели именно Доманов дружески присвоил следующее звание — войсковой старшина. Небывальщина? Нет, похоже, чья-то твёрдая воля. Она просматривалась и в том, что не отреагировал походный атаман на обращение казаков Грушевской станицы, узнавших в редакторе становой газеты Болдыреве... большевистского председателя комбеда! Как поднять на редактора руку, если в каждом номере Доманову пели аллилуйю, восхваляя с беспримерным бесстыдством и рвением? Тёмные, неведомые личности крутились возле «батьки». Среди них не раз узнавали «советчиков». Но все петиции правдолюбцев пропадали бесследно...
Плоды каштана маленькими смугло-зелёными ёжиками раскатились по мостовой, стиснутой домами. Двухэтажные, серокаменные, они сплошь тянулись по обе стороны улицы. Неприглядный, суровый вид придавали этим строениям глухие стены. Большинство итальянцев жило нелюдимо. И далеко не всегда были открыты ставни на окнах вторых этажей. Зато отливала на солнце красная черепица крыш, башенок католического собора. Шпиль на его макушке был виден не только с площади у городской ратуши, но и с окраины Алессо, где в здании школы портных приютились Шагановы, Звонарёвы и другие донские беженцы. Городок этот покоился на дне долины, рассекаемой быстроводной Истрией. Река огибала западную окраину и сваливала к югу, ныряя под мостом, соединяющим шоссе Джемона — Толмеццо, а затем растекалась, охватывая восточный край болотистым рукавом.
Никак не мог привыкнуть Тихон Маркяныч к голым камням и белёсой пыли городских улиц. Нудился, горевал. За три недели пребывания здесь выучил, однако, несколько местных слов и выражений. И наладился посещать бойкий итальянский базарчик. Смело вступал в торг с горцами-скотоводами. По этой причине и вышел непредвиденный казус. Заприметил было Тихон Маркяныч обрезную телятинку. И вступил с её хозяином, сухощавым носатым кудряшом, в беседу.
— Ло прэндо! — твердил старый казак, как научила соседка по жилью, бывшая ростовская учительница. — Уно марка![73]
— Но! Но уно, си — куатро! — мотал головой, не соглашался торговец, загибая и показывая четыре пальца.
— А я тобе гутарю: за одну марку! Уступи, чернявый! Как энто по-вашенски... Су! Дай![74] Оно точно так и у нас: давай! Не жадуй, дядька!
Тихон Маркяныч протянул чернокудрому руку для пожатия. Но её на лету, по-собачьи, перехватил стоящий сбоку большеголовый мул и больно прикусил! Хозяин треснул его кулаком, отогнал. А старый казак, слыша сочувствующий смех итальянцев, рассвирепел:
— Ах вы, мандолисты чёртовы! Ишо надсмехаетесь?! Человеку погано, а им хаханьки. Комедь тута устроили!
Он отвернул рукав рубашки и показал с сердитым лицом три кровоточащих отметины. Доброглазая девушка, что-то протараторив, повела старика за собой. Строголикая фельдшерица отнеслась к чужеземцу довольно небрежно, лишь помазала укусы зелёнкой. Вернувшись домой, Тихон Маркяныч объяснил снохе и соседям:
