— Пустая затея. Поздно немцы прозрели! — Павел бросил на стол кулак. — Слыхал, что отвечали сегодня бывшие красноармейцы? Хоть один из них захотел служить у Власова? Больше скажу. Прошлой весной в Дабендорфе мне рассказали, как десять курсантов школы РОА предпочли вербовочной работе возвращение в концлагерь. Вот где коммунистическая закалка! Это тогда, когда фронт шёл по Курской дуге. А теперь Советы уже на Висле! До Берлина рукой подать. Зачем же красноармейцу к нам перебегать? Ему и с политруком хорошо.
— А я абсолютно уверен, что война затянется. Русский народ и казаки способны на бунт!
Василий умолк, привлечённый, как и другие посетители, спором у входной двери. Плечистый бородач в потрёпанном пальто и обвисшей шляпе, с которой капаю, всё-таки упросил долговязого швейцара пропустить к стойке. Наблюдая за тем, как он, повернувшись вполоборота, расплачивается за стакан вина, Татьяна с изумлением прошептала:
— Это же ваш приятель! Помните, вы приходили к нам и спорили тогда о Корнилове?
Муж прищурился, насмешливо вскрикнул:
— Деникинец! Как же... Помню. Он нас с Павлом разубеждал воевать. И вот пожалуйста... Каков голубчик! Глядеть стыдно...
Неприязненное чувство осталось от последней встречи с ротмистром и у Павла. Однако он встал и подошёл к стойке. Владимир, изрядно вымокший, тянул рейнвейн. Не сразу он обратил взор на давнего знакомца. И, узнав, как будто ничуть не удивился:
— Казакуете?
— В каком смысле? Служим, как видишь.
— Да, разумеется... У вас абсо-олют-но свой алтарь, казачий. Да проку мало!
— Знаешь, почему я подошёл к тебе? — с трудом сдерживая себя, спросил Павел. — Потому что тот спор — помнишь? — хочу довершить.
— Что так? Аль задело? — пьяненько ухмыльнулся Силаев.
— Ты и тогда и теперь кочевряжишься. Дескать, всех умней... Трус ты и бездельник! Понял? — Павел задохнулся, хрипло вымолвил: — Ещё сказать? Так знай! Я с детства привык по дороге ездить, куда бы ни виляла и кто бы ни загораживал. А ты — по обочинам! Повоевал когда-то и — в сторонку. Шатаешься, винцо пьёшь... А я и другие былое помним. И у меня, ты верно сказал, свой — казачий алтарь! Умру с ним, а не отдам!
— И умирай, помяну... — с прежним самообладанием, вздохнув, пообещал бродяга. — Вероятно, ты прав. Разленился я. Доля такая. Числюсь в пожарной команде... А вы чего добились? Единственного. Возможности убивать! Убивать всех, кто против Гитлера. Русских, сербов, французов... В крови у вас руки, Шаганов. Потому и прячетесь за высокими фразами... Так что, братец, поехал ты дорогой, да не той. Прощай!
Проходя мимо столика, за которым сидели Лучниковы, он кивнул, но даже не приостановился. Василий, высокомерно проводивший «деникинца» взглядом, спросил у Павла, когда тот вернулся:
— Опять спорили? Идейные разногласия?
— Чуть не ударил его... — признался Павел, вытирая платком со лба густой засев пота. — Наливай! Я ещё закажу...
Домой, в однокомнатную квартиру, снимаемую у фрау Энгель, болтушки позднего бальзаковского возраста, Павел вернулся ночью. Сбросив шинель, фуражку, тоскливо оглядел комнату, стены в бледных сиреневых обоях, старую мебель. Нестерпимое одиночество заставило открыть чемоданишко, достать увеличенную фотографию Марьяны. Он долго всматривался в черты любимого лица, представлял, как оно менялось, светлело в улыбке. Хмель тяжелил голову, разбирал всё сильней. Павел поставил фотографию на полку книжного шкафа. Теперь, наоборот, он ощущал на себе её неотступный взгляд. Издали любимая походила на актрису Бригитту Хельм — чуть удлинённым лицом и разрезом больших тёмных глаз. Он не встречал женщины прелестней...
— Что же с тобой? Где снова потерялась? — с печальной улыбкой, сквозь негаданные пьяные слёзы, спросил Павел. — Опять линия фронта отрезала. В Париже американцы...
Не получив ни одного письма от любимой в госпитале, Павел через знакомых пытался выяснить, что с ней, разыскивал вплоть до конца августа, до оккупации Парижа союзниками. Тоска и тревога за Марьяну не оставляли его ни на час. Он изводил себя предположениями. И не мог смириться с безвестностью. Иногда обдумывал даже, как перебраться во Францию, чтобы продолжить поиски.
— Плохо без тебя... Не думал, что так вот бывает, — бормотал он, глядя на фотографию, как будто въяве ощущая присутствие любимой рядом. Разговаривал, исповедовался, пока не сломило тяжкое забытье...
