Оба кинулись сверху, придавили, не давая вывернуться. Чужой дядька выхватил из-за голенища сапога нож. Кабанчик пронзительно заблажил, но рука цыгана вмиг оборвала его крик, вогнав лезвие под задранную кверху переднюю ногу. Натужный смертельный хрип сильно испугал Федюньку, он отвернулся, отошёл к забору. Острое неприятное волнение, чуть было не выжавшее слёзы, снова сменилось любопытством. Казачонок подошёл к заснеженной площадке, на которой длинным и приплюснутым поленом, наливаясь мертвенной желтизной, уже застывал подсвинок. Вскоре его оттащили от лужицы дымящейся и загустевающей крови и животом книзу распластали на дорожке. Резальщики снегом отёрли кровь с рук и принялись смолить тушу. Навильники курая и камыша подбрасывали то на бока, то на спину и рыло, следя, чтобы пламя равномерно палило щетину. Цыган пробовал, соскребал ножом копоть со шкуры, по коричневато-жёлтому оттенку и твёрдости определяя её готовность. Смолили долго, пока не сожгли весь стог. Потом задубелую тёмную тушу уложили на старую дверь. Принесли два ведра горячей воды. И, поливая из кружек, принялись очищать, скоблить её. По всему двору пахло палёной щетиной, пеплом, пряной кровью. А дядьки деловито шуршали ножами по шкуре, время от времени вытирая их тряпкой. Когда вся туша сделалась ровного смугло-золотистого цвета, они накрыли её старыми одёжинами, попоной и сами сели сверху.
— Иди к нам, курносый! — позвал дед Михаил. — Сидай!
Федюнька подбежал, плюхнулся рядом, на спружинивший бок. Сидеть на кабаньей туше было непривычно и весело. Щекотал ноздри запах мокрой сохлой травы и прикопленной шкуры.
— Нехай упаривается, от этого сало мягче и душистей, — пояснил Михаил Кузьмич. — Ну, пишет батька с фронта?
— Нет. Не пишет.
— Значит, некогда. На войне себе не начальник. То в окопе, то на марше, то в бою. Каши дадут ухватить — и опять под команду! Даст Бог, вскоростях получите. Он у тебя геройский, не пропадёт!
Потом отверделого подсвинка запрокинули на спину, подперев бока камнями, и начали разделывать. Сперва цыган отхватил голову, потом отполосовал пузонину. Тётка Таисия и бабка принесли корыто, здоровенный чугун. Дед Мишка топориком вырубил грудинку и отдал им, наказав варить шулюнец! Федюнька постоял, с грустью наблюдая, как Васька превращается в бесформенные куски мяса, окорока, полосы сала. Странное разочарование крепло в детской душе. Мальчуган обошёл рдеющий кровью снег, грязную дорожку, корыто, заваленное тошнотно отдающими, парящими сизовато-голубыми кишками. Было страшновато и непонятно, почему живой подсвинок бесследно пропал, разобранный, по словам деда Мишки, «на запчасти»? Жуткая мысль, что с ним может произойти нечто подобное, что и он может исчезнуть, — пугала. Но, решив, что умирают люди от старости, а он ещё маленький, Федюнька успокоился. До старых лет ему далеко, а там, может, и совсем не умрёт, будет всё время жить...
На леваде бегали казачата. И, заигравшись, Федюнька пришёл к Дагаевым уже к застолью. Резальщики, вымыв ножи и руки, причесавшись, с серьёзным видом рассаживались по стульям. Таисия, хлопотливая, угодливая, положила мужчинам на колени утирки. А мать её черпала половником наваристый бульон и куски мяса, полные тарелки передавала Лидии, подносившей к столу. Тем временем молодая хозяйка достала бутылку самогона, вытерев завеской, ловко поставила перед гостями.
— Любо! — воскликнул дядька Михаил, поглядывая на крутобёдрую Таисию, уже несущую от посудного шкафчика рюмки. — Нонче Прощёный день. Считай, двойной праздник!
— Завозилась, холера. Блинцы, Кузьмич, подгорели, — винилась тётка Устинья, вытаскивая из духовки благоухающую маслом башенку блинов.
Аромат их мешался с запахами шулюна и будил такой аппетит, что Федюнька еле успевал глотать слюну. Наконец их с Танькой посадили за отдельный стол в кухнешке, оделили мяском, блинцами и узваром.
А взрослые в горнице шутили, ждали, когда тётка Устинья зарядит дровами печь, чтобы поставить чугуны с водой. Возиться со свиным желудком и кишками, прежде чем начинить их, сделать сальдисон[80] и колбасы, предстояло до глубокой ночи...
— Ну, спасибочки за работу, — двумя пальцами держа полную рюмку, благодарила старая хозяйка. — Оно, конечно, трошки не вовремя. Мясоед кончился, а мы надумали... Деваться некуда. А то кабан и нас бы с девками сожрал... Ревел с голоду. Тощий! Сало в два пальца... А вам, мушшины, — спасибо. Чистенько зарезали. Ну, Господь простит.
Оборвав речь, она зажала нос пальцами левой руки, широко открыла малозубый рот и опрокинула в него рюмку. Так в хуторе пили женщины, не выносившие запаха сивухи.
Обедали с толком и расстановкой, обсуждали местные новости и сводки Совинформбюро.
— Чудок наши войска поднажмут — и до Берлина достигнут, — убеждал всех зарумяневший, пьяненький дядька Михаил. — Верно, Пётр Андреич? Уже Белград и Варшаву освободили. За Будапешт дерутся.
— Бывал я там. Аккуратный город, — неожиданно поведал иногородний. — В венгерском плену три года пробыл. В Первую мировую.
