— И как же у них? Чем занимаются? — оживилась Таисия, откидываясь на спинку стула, — как на показ! — сбитая, полногрудая, молодая. — На кого скидаются венгерцы эти?
— Такие же, как мы, — подумав, определил Пётр Андреевич. — И чернявых, и рыжеволосых много. Народ смешанный. А язык мадьярский — особый. Чиновники могут и по-немецки, а большинство говорит по-своему. Я не сразу стал понимать. Поневоле пришлось. Нация, скажу я, чистоплотная и работящая. По-умному жизнь устроена. Друг к другу относятся с уважением. Тому и детей учат. А как работают? Разумно! У нас натура такая: гуляем, ленимся, а как припечёт — жилы тянем. А у венгров по-иному. Поднимаются чуть свет. Хорошо покушают, по стакану вина выпьют. Надевают кустюмы и опрятными едут в пролётках. На месте работы — в поле, в саду, на лугу ли — переодеваются. В полдень обязательно отдых. Трудятся по часам. Глядь — солнце на закате. Помылись, в кустюмы вдягнулись и — вожжи в руки. Домой!..
— Нам такая жизня не подходит, — перебила тётка Устинья. — Могет, у них наделы малюсенькие. А мы в летнюю пору денно и нощно горбим, а не управляемся. Хоть при атаманской власти, хоть и в колхозе. Потому как люду мало, а земли — краю не видать!
— Это есть. Только я о порядке работы говорю. Про устройство жизни.
— А какие же там женщины? — хохотнула Таисия. — Лучше нас?
— Лучше вас, ягодок, нигде нема! Я в Ростове повидал. И армянок, и персиянок, и... этих... курдянок... Нет! — громогласно заключил дядька Михаил. — Против казачки нет краше!
Лидия и Таисия улыбались, отстраняясь от обнимающих рук Наумцева, не утратившего мужской прыти. Тётка Устинья опять отлучилась к печи, загрохала конфорками.
— Что ж вы молчите? Согласны аль нет? — допытывалась Таисия, подмигнув Лидии.
— Как вам сказать... Красота разная бывает, — резонно ответил гость.
— Например? Признавайтесь, по молодости у вас отбою от невест не было. И сейчас вы мужчина собой видный, а тогда и подавно! — приставала, улыбаясь, захмелевшая Таисия.
— Меня отец рано женил. На фронт я ушёл, имея дочь. Когда контузило и оказался в плену, больше всего о них скучал. И гибели минул, и к хорошим людям попал, мадьярам, а дом не забывал, — стал степенно рассказывать Пётр Андреевич. — Нас, невольников, держали в лагере. Приезжали на смотрины зажиточные венгры и, кто понравится, увозили с собой. Моим хозяином оказался Янош, старик шибко придирчивый. Определил меня кучером. А к лошадям я с детства привык. Родом с южной Украины. Да... Стараюсь, холю лошадок. Они и вправду особой венгерской породы, собою неказисты, но гривасты и быстроноги. Шёрстка так и лоснится! Выкормлю, уберу в денниках, запрягу в пролётку и — жду команды. Янош трёх батраков держал. Занимался виноградарством и скот племенной разводил. По Буде и Пешту кружим, в суседние городки заворачиваем. Скажу так: относился он ко мне уважительно. Кустюм купил и рубашки. Кормил со своего стола. Говорят, дескать, мадьяры к вину охочи. Действительно, у них скрозь[81] виноградники. У каждого в погребах — бочки. Но как пьют? Обычно после еды. Вместо узвара. И бодрыми становятся, и настроение весёлое, и разума не теряют. Водку не глушат. В меру принимают. У них она «палинкой» именуется. Так, вроде сливового самогона...
— О! Мы ещё за Прощёный день не выпили! — запоздало вспомнил Кузьмич, беря бутылку. — Остатки сладки!
— Чтоб нас так простили, как мы их просили, — шутливо говорила Таисия, поочерёдно чокаясь с рюмками гостей. — Чтоб век не забыли, как мы их любили!
Тётка Устинья тоже выпила и уже было прокашливалась, собираясь заиграть песню. Но дочь остановила её, настойчиво выкрикнула:
— Вы, Андреич, не хитрите! Рассказывайте про любушку. Я же чую, она была там...
— Была. Только вспоминать недосуг. Да и поздно уже, — твёрдо осадил молодайку гость. — Одно скажу. Богатая была. Крепко привязалась. Молодость... И всё же тянуло к родным. Потому и подался домой, бежал из плена. С молитвой через границу перешёл, хотя стреляли по мне не раз... Многое повидал. Жизнь у всех нелёгкая. Только иные её под себя гнут, без чести и совести. Другие держатся Божьих заветов. Таким на свете тяжелей. Зато перед иконами легче!
Пётр Андреевич отёр усы платочком, убрал его в карман пиджака и встал, чинно простился с хозяйками и Кузьмичем. Хуторской балагур, донимаемый зудом поведать свою историю, завёл без промедления:
