И так — почти всю зиму. В рабочую пору гостьи случались реже, остерегаясь Тихона, прогнавшего было назойливую Матрёну Торбину. А сам Степан никому не отказывал. По натуре был отзывчив, в матушку.
У брата Павлика, напротив, характерец оказался отцовского замеса. Поперёк — слова не скажи. И сколько ни убеждай, сделает по-своему. Заденет кто-либо насмешкой — съязвит злей и остроумней. Тронет кто на улице пальцем — сдачи даст кулаком. Силой удался в шагановскую породу, на спор сгибал на колене кочергу. А вот в страсти к лошадям Пашка, пожалуй, превзошёл всех в родне. Однако, как ни жалел их, как ни холил коня, а коль скоро коснулось дело его самолюбия — за малым не запорол на скачках общевойскового праздника, в октябре. К счастью, обернулся перед последним поворотом и сообразил, что он недосягаем.
Станичный атаман Кожухов, награждая кинжалом в тиснённых серебром ножнах и наборной уздечкой, шевельнул усищами:
— Ты чей? Шаганова Тихона?
— Так точно. Сын старшего урядника Шаганова!
— Молодец. Лихо скачешь. Добрячий из тебя казак выйдет… А на девках? — понизил атаман голос и шутливо подмигнул. — Пробовал кататься?
Члены атаманского правления, стоявшие поблизости, хохотнули, заинтересованно уставились на паренька. Но не так-то просто было смутить этого сорвиголову. Пашка и бровью не повёл, отчеканил с вызывающей смелостью:
— Господин атаман, дозвольте правду молвить!
— Говори, говори…
— На Спас вашу Тайку объездил.
— Что-о? Что ты сказал? — распялил рот возмущённый отец, вскидывая руку с насекой. — Да я тебя… Ах, ты мерзавец!
— Виноват. Прошу прощения, — потупился Пашка.
— Пош-шел вон! Лжец ты этакий! — топнул атаман, с трудом сдерживая себя.
Тихон Маркяныч, наблюдавший издали, не понял, почему рассердился станичный голова. На вопрос отца Павлик лишь пожал плечами. Зато на следующий день о том, как «шаганенок» срезал атамана, знали в Ключевской от мала до велика.
Наказание последовало незамедлительно. На ближайшем станичном сходе, наряду с прочими делами, совет стариков разобрал и жалобу атамановой жены, подкреплённую заключением акушера. Приговор Павлу Шаганову, оклеветавшему непорочную девицу, оказался крут. Тут же, принародно, он был порот. По жребию приводить в исполнение приговор выпало дюжему Константину Дагаеву, но даже ему не удалось двадцатью плетями выжать из строптивца стона. Более того, надев шаровары, Пашка поклонился сходу и запалисто сказал:
— Благодарю за науку. А правду… всё одно буду гутарить!
Тут уж не выдержал отец, дал ему подзатыльника и скорей повёл с атамановых глаз долой.
У колодцев сходились болтоязыкие станичницы, качали головами:
— Ишо молоко на губах не обсохло, а дерзкий какой!
— Ни за что ни про что девушку опозорил. Таиска-то и на игрища почти не ходит.
— Э, Нюра, за ними рази уследишь? Бают, справка поддельная, за магарыч взятая…
— И в кого он только уродился?
— Да в кого? В деда своего, Настасьина папашу. Тот тоже был непутёвый. Лошадей воровал. В конокрадскую родню весь!
— И даёт же бог красоту таким вертопрахам…
И верно, не только девки, но и замужние молодки откровенно заглядывались на Пашку. Ростом он был пониже отца и брата, в плечах — шире. Лицом напоминал мать. Такой же, как у неё, мягкий овал, смугловатая матовость кожи, привздёрнутый нос, глаза — тёмно-голубые, заманные. А волнистые чёрные волосы до того были густы, что всякий раз после стрижки сына Тихон Маркяныч точил ножницы.
Незадолго до Первой мировой Шагановы перестроили свой курень, обшили его досками. О прибавлении в семье хозяин заботился заблаговременно. И когда Степану, работавшему подённо в экономии Межерицкого, нагорело жениться — не стал возражать. Засватали Полинку, дочку помещицкого садовода, и на мясоед по-хорошему отгуляли свадебные столы.
Полина, девка миловидная и строгая, взращённая в поле, а не в холе, вошла в новую семью желанницей, приняла основные хлопоты по дому. Свекровь, маявшаяся желудочной хворью, охотно уступила ей права первой хозяйки. А Тихон Маркяныч всё приглядывался да оценивал. И когда убедился, что сноха ни минуты не сидит без дела и всё, за что ни берётся, так и спорится в руках, по-отцовски потянулся к ней сердцем.
Подворье Шагановых полого клонилось к берегу Несветая. С тылу, от проулка, заслонял его старый, выбеленный солнцем и ветром плетень, спереди — каменный забор Дагаевых. На улицу смотрела дощатая изгородь, покрашенная такой же синей краской, как и доски куреня. Красная черепичная крыша, жёлтые ставни и фронтон придавали казачьему жилищу вид весёлый и ладный. И, казалось, быть в нём миру да счастью…
Но беда не за горами, а за плечами. Много раз сходили Пашке его проказы, а под святки… В соседнем хуторе Аксайском подстерегли ревнивые соперники-молодцы, припомнили, как отбивал у них присух.
Под утро жалмерка Катерина, не боясь пересудов, привезла Пашку домой на санях; полуживого, окровавленного передала на руки отцу и брату.
