В марте — опять перемена. Банда ростовских пролетариев безвозвратно увезла ключевского атамана, а править в станице посадила коммуниста Григоряна, заливщика галош с обувной фабрики. Ревком дружно поддержали отпетые наглецы и бездельники. Первым делом были разграблены дворы имущих казаков, в том числе и шагановский. В одну ночь арестовали и расстреляли всех семерых членов атаманского правления.
Через месяц Добровольческая армия Деникина вступила в южные донские степи, напрочь смела очаги советской власти.
И так, весь восемнадцатый год, качалась власть на Дону безостановочным маятником.
Война выдернула из Ключевской почти всех молодых казаков, разорила подворья. В упадок пришло и хозяйство Тихона Маркяныча. Кое-как перебивались с огорода да с поля. Предусмотрительному Степану, ещё на службе запасшемуся фиктивной врачебной справкой, удавалось избегать волн мобилизации. Иной раз ему сутками приходилось прятаться в камышах…
От Павла — ни весточки.
Свалился он, как снег на голову, летом девятнадцатого. Стройный, черноусый, в ладно подогнанной черкеске синего цвета, перехваченной наборным пояском, бряцая шашкой в позолоченных ножнах, гость кинул дробь сапог по ступеням крыльца, порывисто вошёл в горницу.
— Здорово дневали, станичники родные!
От его резкого голоса мать в растерянности уронила моток пряжи. Тихон Маркяныч невольно выпрямился, заметив на плечах сына серебряные погоны с голубым просветом и двумя звёздочками.
— Панька! Да никак хорунжий? — недоверчиво выдохнул отец.
Бездомник поцеловал и бережно обнял мать, не сдержавшую слёз, обхватился с батькой и братом. С усмешкой: «Цветёшь и пахнешь?» — прикоснулся губами к щеке Полины. За её спиной, насупясь, топтался кареглазый Яшка. Павел подхватил племянника под мышки и поднял до самого потолка:
— Ты что? Позабыл меня?
Тот кивнул.
— Вот те и раз… А я гостинца привёз! Конька деревянного на колёсиках. От самого Армавира при обозе хранил…
— Это же — дядечка Павлик! — подсказывала Полина своему вихрастому неулыбе. — Помнишь, на салазках катал?
— Ну, мы с ним ещё потолкуем, — опустив Яшку на пол, пообещал весёлый дядя. — До завтрева времени много… Стёпа, пожалуйста, помоги подводу разгрузить. Я прихватил кое-что…
То, что привёз Павел, трудно было назвать просто подарками. На пару с его ординарцем Степан снял два мешка муки, баклагу с подсолнечным маслом, жбан с мёдом, новёхонькую упряжь, седло, рулон сатина. Фурманку и одну из пристяжных хорунжий тоже оставил на отцовском базу.
Узнав, что меньшой завернул всего на денёчек, Анастасия не спускала с него непросыхающих глаз. Тихон Маркяныч задавал вопросы о положении на фронте, но выражение его лица было отрешённым, думал он, видно, о другом. Павел скупо рассказал, как отходили корниловцы на Кубань, с каким трудом удалось растормошить домоседлых станичников. Теперь служил Павел в 3-й кубанской конной дивизии.
— То-то я и гляжу, что форма на тобе не донская, — заметил отец. — Должно, всё перемешалось?
— Э, батя… У нас и ногайцы, и адыгейцы, и цыгане…
— Цы-га-нюки? — От изумления Тихон Маркяныч заморгал.
— Имеется один. По шорной части… Эх, взять бы Астрахань! Туда правимся. Долбанём краснозадых — будут пятками аж до Урала сверкать! А там их — колчаковцы загарнут! Дух у казаченек благой. Царицын, к слову говоря, уже освобождён. За счёт пулемётных команд большевики держатся. Хорошо, среди наших генералов раздоров меньше. А то прошлой весной атаман Краснов отозвал донцов из Добровольческой армии. Я как раз тифом заболел. Остался… И не жалею.
Тихон Маркяныч вникал в слова новоявленного офицера, отмечая, что за полтора года Пашка возмужал и поумнел, даже разговаривал не по-станичному. Но жёсткие интонации в голосе, беглый, обжигающий взгляд выказывали, что душа младшего сына налилась тяжёлой, всепоглощающей злобой. На вопрос родителя: «Откуда съестные припасы?» — он усмехнулся и промолчал. И всё же то, что его Панька — хорунжий, тешило отцовское тщеславие.
Мимоезжий гость поднялся ранним утром. И долго молился пред иконой Георгия Победоносца, потемневшей от древности. Потом похлебал материнского борща и засобирался. Прежнее боевое настроение явно его покинуло. Твёрдые пальцы дольше обычного застёгивали пуговицы черкески, выстиранной и отглаженной матерью. Наконец, он подмигнул Яшке, поручкался с отцом и Степаном, кивнул на прощанье невестке. И, надев кубаночку из чёрного каракуля, почтительно-нежно обратился:
— Благослови, матушка, коня седлать.
Семьёй стеснились на бонтике[2]. Мать расплакалась, вцепилась в широкий рукав черкески своими жилистыми руками. Павел ласково прильнул к ней, поцеловал в лоб и сбежал на землю, хлопая ножнами по голенищу. Ординарец, кривоногий, бойкий казачок, подвёл гнедого, с вызвездью, дончака. Мать трижды перекрестила воина. Он проверил подпругу, слегка подтянул её. И толчком, едва касаясь носком стремени, взлетел в седло. Вновь оказавшись на одной высоте с крыльцом, дрогнувшим голосом сказал:
— Даст Христос, возвернусь…
