Натянув холщовую рукавицу на пораненную руку, начала Фаина с задором. Но довольно скоро он иссяк. Кусты попадались разные: и с крупными картошинами, и величиной с горох, которые приходилось не выбирать, а буквально выклёвывать двумя пальцами. Не работа, а каторга!.. Время тянется неимоверно медленно. Из головы выветрились все мысли, раздражение от нудной и однообразной работы нарастает. А Лидия, напевая, обшаривает ямки, безошибочно бросает картошку по вёдрам да ещё успевает помогать напарнице. Размеренно вершит своё дело Степан Тихонович, изредка поплёвывая на ладони. Уже и солнце распалилось. На огороде пыльно. Чувствуется запах молодой картофельной кожуры и горячей земли. Скука невообразимая, глухая. Ох, скорее бы докопать! С жалостью подумала Фаина о хуторянах, вынужденных всю жизнь ковыряться в земле, возиться со скотиной, чистить навоз… Что они видели и знают? Наверное, ни разу не отдыхали на море, не бывали в театре. Верят в домового… Её близорукий взгляд, скользнувший по двору, остановился на двух крестах. Они синели за домом, между кустами вишенника. Чётко обозначились боками и крашеные гробнички.
— Что это? — встревоженно спросила Фаина. — Там, за домом.
Лидия подняла голову, неторопливо ответила:
— Яшины братишки похоронены. В голод поумирали.
— А почему не на кладбище?
Степан Тихонович с чрезмерным усилием двинул лопатой, разбрасывая по междурядью клубни, и пояснил:
— Хоронить было некому.
Усталую дремотность как рукой сняло! Фаина заработала быстрей, внутренне подобравшись и коря себя за то, что думала о Шагановых несколько минут назад…
Перед вечером Лидия с Фаиной отправились снимать сливы. Крупные, красновато-янтарные плоды, маячившие на ветках, гнули их до земли.
— Какие сладкие! Я таких слив даже не пробовала, — воскликнула Фаина. — Слушай, а ты не хотела бы жить в городе? Поступила бы на фабрику. Или в техникум.
— А я жила в городе, — усмехнулась Лидия. — Полгода училась на рабфаке. Сестра Маруся была студенткой мелиоративного института и меня затащила в Новочеркасск. А Яша находился там же на курсах трактористов. Познакомились на танцах, и — прощай учёба! Сюда увёз.
— А разве ты не здешняя?
— Нет. Я из Родионово-Несветайского района.
— Расскажи о себе.
— Да что рассказывать… Росла в многодетной семье. Старше меня — Мария, Павлик, Ваня. Младше — Наталья да Витя. Я вот гляжу: тебе всё у нас в диковинку. А меня с детства и коровы, и быки, и лошади, и чушки чумазые окружали. Я девчонка была слабенькая. Частенько простужалась. Сяду на подоконник, положу тетрадку и рисую… Ещё песни легко запоминала. В тёплую пору любила ездить с дедушкой на подводе. Выедем за околицу слободы и начинаем концерт! И русские, и украинские, и казацкие… А кругом простор! Цветов — не оглядеть! Соловьи…
— А я соловья ни разу не слышала.
— Училась неплохо. С охотой. Потом, когда семья перебралась на хутор Весёлый, к своему земельному наделу, стало трудней. Каждый день пять километров туда и обратно, пешака. Зимой квартировали у дедушки, в слободе. Помню, как за нами папа приезжал. Выйдем в субботу из школы — глядь — наши лошади! На холоде запах от них чудесный! Сено в санях мятой и донником отдаёт. Так и займётся сердце от радости! Дома нас мама искупает, бельишко сменит и — опять на неделю в слободу… Ну, давай по очереди. Теперь ты…
— Представляешь, отец и мама поженились в конце гражданской войны. Возможно, знаешь о блиновской кавалерийской дивизии? Ну вот. Родилась я в тачанке! Мне об этом говорила мамуля… Она из династии знаменитых врачей Каминских. Блестяще окончила Киевский университет. Кстати… — Фаина сделала многозначительную паузу. — Нарком здравоохранения её дальний родственник. Папа был комиссаром в полку, а после поступил в ОГПУ. Папанище у меня человек необыкновенный! Почти двухметрового роста, играет на гитаре, поёт баритоном. Всей душой предан товарищу Сталину! В тридцать восьмом, когда боролись с врагами народа, он сутками не смыкал глаз. Добровольцем ушёл на фронт. А мама в больнице оперировала. Днями пропадала на работе. Я в неё удалась. Мы даже одежду носим одинакового размера. Правда, маме идёт бордовый и синий цвет, а мне — зелёный.
— А почему ж ты у них одна?
— Спрашиваешь. Откуда мне знать?
— Значит, собой занимались. А я родила бы Яше ещё двоих…
— Не нам родителей судить. Хотя, конечно, в детстве было скучновато. То с куклами играла, то книжки рассматривала, то со служанкой по магазинам бродила. Дом коммунальный, в два этажа. Наверху наша квартира, четыре комнаты, и комнатушки Тархановых. Их Дуська моя ровесница. Но мы не дружили. Пустая девица. А на первом этаже, в полуподвале, живут Сидоровы. Тоже семья заурядная. Но добрая, пролетарская.
— Жили богато, раз служанку держали, — заключила Лидия и кивнула. — Лестница нужна.
Принесли её из сарая. Приставили к стволу. Лидия стала собирать сливы с верхних веток. Возобновляя разговор, вздохнула:
— А мы кое-как перебивались. Особенно в тридцать втором. Тут голод, а ещё и папашка наш загулял.
— По-настоящему не было продуктов?
