Помаргивая ресницами, симпатичный полицай с чёрными усиками бегло прочёл бумажку, поданную Степаном Тихоновичем, и вернул:
— Подозрительных не встречали?
— Нет.
— Что везёте?
— Продукты на базар. А я еду по колхозным делам, — пояснил Степан Тихонович.
Полицай поправил кубанку, намекнул:
— Арбузы сладкие? Угостил бы…
Степан Тихонович не успел и глазом моргнуть, как последовал ответ отца:
— Ты службу свою неси, а не цыгань у добрых людей!
Игреневый жеребец постового резко мотнул головой, очевидно, от укуса овода, разметав махры на щегольской уздечке. Всадник зло скосил глаза, ухмыльнулся.
— Та-ак… Поговорим по-другому… А ну, дед, слезай! Удостоверение личности!
— Моё удостоверение на моей голове. Вот, донской казак!
— Это мой отец, — с досадой сказал Степан Тихонович, протягивая пешему постовому, заспанному мордатому мужику крупный арбуз.
— И ты, девка, с подводы долой! — взъерепенился полицай, комкая в руке плеть. — Тоже без документа? Задерживаю всех!
— На каком основании? — с расстановкой спросил Степан Тихонович и неожиданно вскипел: — Ты прочитал, кто я? Немецкую власть дискредитируешь?
Незнакомое слово насторожило полицая:
— Как это дис… дискритируешь?
— А так! Мне с вами валандаться некогда… А ну, геть с дороги! — Степан Тихонович в гневе огрел левую дышловую. Она едва не сшиблись с жеребцом. Увернувшись, полицай крикнул, потянув плетью по плечу Тихона Маркяныча:
— Стреляй, Васька!
Позади грянул выстрел. Степан Тихонович на мгновенье обернулся. Всадник, придерживаясь за луку седла, слазил на землю. А мордатый, держа арбуз под мышкой, загребал ногами к хате, где стоял, пьяно покачиваясь, его приятель с поднятой вверх винтовкой. То, что с ними непочтительно обошлись постовые, взбесило Степана Тихоновича. Он напустился на отца, коря за несдержанность и скупость, и с горечью подумал: «Ничуть не лучше милицейских. Такие же недоумки… А я — кто? Выходит, из их стаи…» Обретшая дар речи, Фаина запоздало поинтересовалась:
— Откуда вы знаете это слово — дискредитировать?
— От умных людей в лагере, — нехотя отозвался Степан Тихонович.
При въезде в город два немецких солдата, взворошив сено, проверили повозку под присмотром унтер-офицера. Заглянули в кошёлки, сумки, скрипичный футляр. Обыскали мужчин, а Фаине лишь заигрывающе подмигнули. И не потребовали никаких документов.
Первым делом, следуя подсказкам Фаины, Степан Тихонович завёз отца на Нижний рынок. Наспех разгрузился в начале торгового ряда. И, наказав продавцу ждать его именно на этом месте, погнал лошадей по Главному проспекту (бывшему проспекту Сталина) вверх, затем свернул вправо, на улочку, огибающую Кафедральную горку, и доставил Фаину к самым воротам. Расторопно занёс во двор несколько арбузов и дынь, мешочек с сушкой, ящик с яблоками — гостинцы. Кивнув на приглашение Фаины переночевать у них, если не распродадутся засветло, Степан Тихонович был таков…
Остро вспоминая, как уходила отсюда, прощалась с бабушкой, Фаина пересекла дворик, нырнула под верёвку с сохнущим бельём. Окна их квартиры на втором этаже почему-то были закрыты покрывалами. С сумкой и футляром в руках Фаина отстучала босоножками по деревянным ступеням. Наружная дверь — нараспашку. С недоумением обнаружила девушка в коридоре мусор, развешенные вязанки чеснока, стоящий у двери их квартиры рулон дерматина. Из ванной комнаты несло чем-то неприятно закисшим. Фаина оторопела и выпустила ношу из рук, заметив на прорези замка приклеенный лист с домоуправленческой печатью. Недоброе предчувствие пригвоздило. Затем, теряясь в предположениях, Фаина побрела на кухню, откуда доносился скрип.
Тётка Зинаида Тарханова, приземистая, постриженная по коммунарской моде, замешивала на шатком столе тесто. Туда-сюда мотался край кумачовой юбки, ходуном ходили мясистые плечи.
— Здравствуйте, тётя Зина.
Соседка изумлённо оторвалась от стола. Чайные глазки, затерянные в складках щёк, округлились.
— Во! Нич-чего себе… Прямо как снег на голову… И давно ж ты явилась?
— Только что. Не знаете, где бабушка?
— Гм. Евакуировали… Всех евреев собрали и вывезли.
— Куда?
— Мине не докладывали…
— А как попасть в нашу квартиру?
— А никак! Мине поручил домоуправ ейную охрану. Ежли возьмёшь у немецких властей разрешение на жительство, тоды другое дело. Домоуправ ордерок и заверит. Да и печатьку сорвёт. А самовольно — ни-ни! Не пущу… Так что ступай-ка в комендатуру. Только мы, Файка, супротив будем. И без тебя тесно! Проси комнату у другом доме. По городу многие пустуют…
На первом этаже, у Сидоровых, дверь оказалась на замке. Фаина постояла в раздумье и вышла на улочку. Незаметно добрела до проспекта. На углу, на афишной тумбе висел порыжелый от солнца плакат:
«Воззвание немецкого командования к еврейскому населению
11 августа 1942 г.
В городе организован еврейский комитет старшин для регулирования и руководства всех вопросов, касающихся еврейского населения.
Распоряжения комитета старшин обязательны для всего еврейского населения и подлежат со стороны последнего безоговорочному выполнению.
