— Фаюшка, уже темнеет. Скоро комендантский час, — из горестного забытья вырвал торопливый голос тёти Акулины. — Хочешь — оставайся у меня. Только лучше бы поселиться тебе у кого-нибудь из знакомых. Зинка-подлюка на всё способна. Вон, слышишь?
В дворике кто-то пересмеивался.
— Дуська с хахалем, квартальным. А до полицая этого её немец на машине катал. Такой славненькой была, а теперь испаскудилась. И Свету мою подбивала: в компанию с немцами звала. Отправила дочку к бабушке, на Мамайку…
— Да. Нужно уходить. Шкатулку оставьте у себя. А я вернусь в хутор, — согласилась Фаина.
Вечерний рынок перед закрытием, как обычно, был малолюден. Мимо Фаины прошмыгнул беспризорник-подросток, косясь на её сумку и скрипичный футляр. У выхода повстречалась ватага немцев. Один из них, ушастый парень, пиликал на губной гармошке. Он столкнулся взглядом с настороженными глазами девушки и улыбнулся:
— Komm zu uns, Kleinchen![9]
Решительно, плечом вперёд обошла Фаина весёлого солдата, сдерживаясь от негодования. Не охватило её малодушие и на краю торгового ряда, где не оказалось уже хуторян. Опоздала…
Степан Тихонович обернулся скорей, чем предполагал. В краевом земуправлении шустрый, жуликоватый чиновник слушал его всего минуту, выкатив чёрные глазищи, и перебил жёстким вопросом:
— Что надо и как заплатишь?
— Оплатой не обижу. Да и магарыч при мне, — предусмотрительно начал Степан Тихонович…
Христофор (он, очевидно, был из греков) сам сел за вожжи и привёз хуторского старосту на какой-то склад, где хранилось всё, что пожелаешь: от мебели и автомобильных колёс до волчьих шкур. В ящиках стояла водка. В ряд висела дорогая женская одежда. Расторопные дельцы, вероятно, не растерялись, когда шла эвакуация.
Кладовщик, напоминавший попа окладистой бородой и басом, но матерившийся через каждое слово, отвесил полпуда соли по пятьдесят рублей за кило; за манометр и ящичек гвоздей содрал тысячу. Тут же, выпив стакан дармового самогона, похвастал:
— При царе две лавки держал и теперя, раздери его мать, волю дали. При Христе были торговцы? Были! Мы ни от какой власти, кляп ей в зад, не зависимы! Нас не остановишь…
— Мне бы квитанцию для отчёта, — попросил Степан Тихонович.
Христофор скоренько написал её на бланке с печатью. Ударили по рукам и расстались.
С ветерком погнал Степан Тихонович лошадей к рынку. Не мешкая, встал рядом с отцом, успевшим продать и дыни, и сливочное масло, и помог быстро, хотя и за бесценок, сбыть арбузы. Узнав, что марки относились к рублям одна к десяти, удовлетворённо принимал их от немецких солдат. Деньги крепки ближним днём.
Домой дончаки покатили полегчавшую фурманку охотней. Не добром поминая Грачёвку, обогнули её, добрались до полевого стана в сумерки, напоили лошадей и остановились в лесополосе. Лошадки с жадностью набросились на сворошённое к ногам сено. На разостланном тулупе сели ужинать. За оживлённым разговором выпили бутылку самогона. Вымученный дорогой, старый казак и покурить не успел — только прикорнул набок, да и затрубил носом! Степан Тихонович покружил вокруг подводы, настороженно прислушиваясь. Тоже устроился на тулупе. Ружьё, с взведённым курком, положил рядом…
За полночь стала донимать прохлада. Проснувшись, Степан Тихонович поворочался и встал, полой тулупа прикрыл спящего отца и нащупал в фурманке свою телогрейку. Затем выпряг лошадей, под уздцы отвёл пастись на край поля, на бурьянок.
Ночь была по-сентябрьски ясна и тиха, лишь подёргивали порой сверчки. Степан Тихонович долго рассматривал небо, следил, как срывались звёздочки. Стожары нашёл над самой головой. Значит, близилось утро… Невзначай до осязаемости представилась Анна; вспомнилось, как пахнет её кожа, как в сладостном исступлении, глуша в себе нарастающий крик, покусывала его ладонь…
«Не жалею! Что было, то было, — благодарственно подумал Степан Тихонович. — За грехи отвечу перед богом, а перед людьми не стану! Ради них в старосты пошёл, а хоть кто-то отозвался добрым словом, оценил это? Нет. Одни считают, что захотел власти, а другие — немцев испугался… Эх, глупые вы, глупые… Ничего мне не надо! Сколько смогу, столько и буду тащить свой крест. Если самого Христа распяли, то такого, как я… Там, на сходе, думал, что одну из рук под топор кладу, а вышло, что голову…»
Так мятежно стало на сердце, что Степан Тихонович поспешил к отцу. Стараясь не разбудить, сел в ногах, закурил папиросу, купленную у спекулянта.
Звонкий, серебряный звук сорвался с поднебесья. Чуть погодя, повторился дальше, к югу.
— Никак лебеди? — удивился вслух Степан Тихонович. — Рановато.
— Пужанула война — вот и тронулись, — вдруг отозвался отец и, кряхтя, тоже сел. — Городскую тянешь?
— Дать?
— Ни-ни! Я собе сверну… Ты, сынок, покури и легай. А я лошадок постерегу… До хутора вон ишо скольки путя ломать!
