Судно было загружено товаром, продовольствием, водой, дровами и с утренним бризом вышло в море. Путь на север был знаком Самюэлю, он уверенно вел корабль, поглядывая на дальний берег, медленно проплывавший справа по борту.
Антигуа прошли в середине ночи. Там делать было нечего и заходить смысла не было. К вечеру следующего дня оставили по левому борту Сент-Киттс, и впереди для Луки уже вырисовывались в воображении коричневые скалы Сен-Мартена. Он волновался, и не только за себя.
На борту было восемь человек команды, груз, и за всё уплачено из последних денег Луки. Если всё это погибнет, то он останется нищим. Правда, есть его доля в хозяйстве, но это уже не то.
Однако эти беспокойства чаще всего перекрывались надеждами на возможную скорую и приятную встречу. И всё же в его голове иногда возникали противоречивые, достаточно тревожные мысли, связанные с индианкой. И лишь уверенность в том, что с ней он больше никогда не встретится, успокаивала его и вселяла уверенность.
И всё же было приятно вспомнить эту загадочную индианку. Хотя она скорее походила на европейку, например испанку. Вот только глаза слишком контрастировали с ее обликом. Они заставляли задуматься, волновали и возбуждали одновременно.
— Что задумался, Лука? — уже который раз приставал к другу Яким. — Чем на этот раз забиваешь себе голову?
— Э, друг! Забот и мыслей хоть отбавляй, а как их все решить? Вот в чем загвоздка.
— А ты брось думать, от этого голова может разболеться. Живи попроще, и никакие мысли тебя не станут тревожить, — оптимистически заметил Яким.
— Не получается, друг. Я уж и так завидую тебе. Ты молодец, а у меня постоянно что-то в голове шевелится и не дает спокойно спать.
— Смотри не свихнись, Лука.
— До этого не дойдет, Якимко! Что я, дурак какой?
— Может, поэтому и можешь свихнуться. Я за тобой наблюдаю, Лука. Не нравишься ты мне последнее время. Книжки почитываешь. Не к добру это. Раньше ты был лучше, понятнее.
— Это потому, что мне не хотелось бы оставаться дурнем. Приходится почитывать. А в книгах заложена мудрость человеческая. Не самому же доходить до всего того, что уже известно.
— Мудрено говоришь. Тебя не всегда и поймешь. От Назара нахватался. Вот и Макей жалуется на тебя.
— А ему-то с какой стати жаловаться? Что я ему плохого сделал?
— Вроде ничего, но говорит, что отдаляешься ты от него. Раньше всё советов просил, а теперь сам всё решаешь.
— Так время поспело для такого, Яким. Да и чему он может теперь меня научить, коль сам ничего в этой жизни не кумекает? Пустое это.
— Не скажи. Жизненный опыт — большое дело. А у Макея его предостаточно.
— Согласен, но на одном старом опыте далеко не уедешь. Сегодня и здесь у нас другие заботы, для них другой опыт нужен.
После таких разговоров Лука ощущал какую-то пустоту в голове. Он соглашался, что отдаляется от друзей, но ничего не мог с этим поделать. Злился на себя, признавал, что он неправ. Но с другой стороны, друзья уже мало чего могли ему дать в этой жизни. А ее необходимо налаживать.
Но вот как именно, он еще не понимал полностью. И завидовал Назару, который в этом преуспел значительно больше. У того появились знакомые предприниматели, деловые люди, и с ними надо было вести дела и ни в чем не проигрывать. У Луки так пока не получалось.
Три дня спустя суденышко благополучно бросило якорь в бухте Филиппсбурга.
Такое название имел городок, разместившийся на голландской части острова. Он приятно удивил Луку своими четкими улочками с домиками под красной черепицей. В подзорную трубу он искал жилье Луизы, а когда обнаружил его, сердце заколотилось в груди. Он заволновался, заспешил.
— Я больше не могу ждать, ребята, — бросил Лука, когда маленький ялик уже покачивался у шторм-трапа. — Вы тут развлекайтесь сами, а я на свидание иду.
— Бог тебе поможет, Лука! — напутствовал друга Яким. — Счастливо тебе!
Лука мощно греб, запыхался и лишь у причала стал успокаиваться. Солнце сильно склонилось к горизонту, тени удлинились и жара спадала. Он выбрался на пристань. Народу было мало. Его суденышко не интересовало зевак, а он и не хотел привлекать к себе внимания.
По знакомой мощеной улице он направился к довольно просторному дому Луизы, обдумывая, что сказать при встрече с мужем этой дамы.
Ему открыла темнокожая служанка и вопросительно уставилась на молодого человека. Она что-то спросила на голландском, Лука смутился и заговорил сбивчиво, торопливо. Та его никак не могла понять и спросила на французском:
— Господин хотеть мадам смотреть?
— Да, да! Мадам Луизу. Она дома?
— Мадам траур, господин. Принимать нет. — Эта весть оглушила Луку. Он растерялся, долго молчал, пока не услышал в прихожей голос Луизы. Она что-то говорила служанке. Та повернулась и ответила. Но в это время сама Луиза появилась в дверном проеме, ахнула, привалилась всем телом к косяку и замерла.
— Луиза! Это я, Лука! — Голос молодого человека срывался от волнения. — Я ничего не знал о том, что у тебя произошло! Прости!
Она тяжко вздохнула, оторвалась от двери, бросила коротко:
— Входи, — и посторонилась, пропуская его в дом.
