– Без всякой пропаганды они и сейчас бы плюнули, если бы вы не сидели тут под нашей защитой! – закричал он. – Но вы такой же трус, как и ваш Адольф, отравившийся крысиным ядом!
Все присутствующие напряглись и уткнулись в свои бумаги. Роберт почувствовал, как у него полыхнуло возле глаз; лицо мгновенно взмокло, точно в него плеснули грязной водой. Он глубоко вздохнул и, сцепив пальцы на затылке, потянулся так сильно, как только мог, сразу ощутив покалывание в голове от прилива крови, рассеявшего спазм бешенства. Потом, выпрямившись, кивнул очередному посетителю, уже сидевшему у его стола и кусавшему губы от этой сцены, свидетелями которой стали еще три десятка человек.
Все продолжили заниматься делом. Но уже через несколько минут из очереди вырвался паренек лет семнадцати и бросился к столу, за которым сидел Лей.
– Почему вы промолчали? – закричал, задыхаясь, мальчик. – Он дважды оскорбил фюрера! Почему вы не ответили? Он оскорбил и вас! Он назвал вас трусом! Почему вы промолчали? Почему? Почему? Почему?!
Мужчина и женщина из очереди схватили его за руки, принялись тянуть и оттаскивать, а он все рвался, кричал, спрашивал, отчаянно не понимая, захлебываясь слезами юного, горького разочарования. Наконец его утащили, заставили замолчать и еще ниже опустили головы, замкнулись, присмирели.
Через некоторое время к зданию подъехала американская полевая кухня, чтобы накормить людей горячим супом. Очередь начала разрываться; все забегали, пытались куда-то посылать детей; те плакали, не понимали… Очередь не сократилась, а только задвигалась – люди предпочитали документы еде.
Американский майор предложил всем тоже пойти пообедать. Выходя, американские офицеры отчего-то особенно дружелюбно старались пропустить немцев вперед, часто заговаривали с ними.
Лей остался сидеть за столом. Он положил голову на руки и постарался отключиться на полчаса. Если бы кто-то сумел проникнуть сейчас к нему внутрь, то поразился бы царящему там безразличию.
Его потрогал за плечо Гаррисон, которому уже доложили о двух произошедших сценах.
– Вам нужно отдохнуть, – сказал он Лею. – Если вы сорветесь, то все тут может закончиться. А дело нужное.
– Не сорвусь, – ответил Лей. – Только оставьте меня еще на полчаса.
– Хорошо, я уйду, – кивнул Гаррисон. – Но и вам здесь незачем оставаться. Вы все отлично организовали; ваши сотрудники справятся и без вас. К тому же к вам вылетела жена.
По тому, как мгновенно напряглось расслабленное тело Лея, он понял: вот его уязвимое место – Маргарита.
– Ваши дети остались с фрау Гесс, в Констанце. Не беспокойтесь за них. Они под охраной и всем обеспечены, – добавил он, внимательно наблюдая: второй спазм напряжения пришелся на имя Гесс.
– Благодарю вас… очень любезно… – пробормотал Лей.
За любезности, однако, пора было бы начинать и расплачиваться.
– У меня к вам две просьбы, – остановил он собравшегося выйти Гаррисона. – У Трудового фронта еще остались непроплаченные контракты с вашими туристическими фирмами. Среди них два десятка мелких. Эти, я думаю, никаких репараций не дождутся, а разорятся уже сейчас. А мне бы этого не хотелось. Я бы мог передать вам документы и деньги; там не так много – миллионов сорок, в долларах. Только для этого придется съездить в Ахен.
Гаррисон про себя свистнул. Сорок миллионов каким-то турфирмам – одним взмахом из рукава! Начальство, видимо, хорошо знало, что делало, приставив его, опытнейшего офицера секретных служб, к этому «крезу», у которого, похоже, по всей Германии растыканы тайники.
– Вторая просьба, – продолжал Лей. – Я довольно долго жил здесь… Мне бы хотелось взглянуть на свой дом. Это близко, через три улицы. Я просто взгляну и вернусь обратно.
Гаррисон кивнул:
– Конечно, поезжайте. Только… если жили восточнее или южнее, то там одни руины.
– Значит, погляжу на руины, – ответил Лей.
Его дом уцелел, хотя и выглядел так, точно перенес оспу. Осколками кое-где сбило лепнину, раскрошило маленькие колонны под балконами; упавшая липа свои толстые нижние ветки, как пальцы, запустила в окна первого этажа, где были зал для танцев и оранжерея. В этой оранжерее его жена (его первая жена) чего только не выращивала поначалу! Он привел ее сюда – очень юную, строгую, тогда страстно любимую – и собирался прожить с нею здесь всю жизнь, казавшуюся бесконечной. На втором этаже – их спальня, где впервые вскрикнул их второй сын, позже появилась дочка. Наверное, уже нигде и никогда он не бывал так бездумно счастлив, как в этом доме, в котором после Первой войны начиналась новая жизнь.
