Лей посветил. Хирт, вытянув руки, поднял к нему облепленный опилками стеклянный шар, в котором колыхнувшись из орбиты, глянул наверх круглый глаз. Руки с колбой опустились, и поднялась другая – в ней маленькое, с кулачок, скорбное лицо покачивалось в спирту из стороны в сторону и словно дуло себе под нос.
– Видите, насколько выражена аномалия – почти полное срастание! – с упоением объяснял Хирт. – Здесь у меня вся серия В…
Лей спрыгнул с брони.
– Это чего-то стоит? – спросил его Гротман. – Или он просто нас морочит?
– Стоит, – ответил Лей, усиленно глотая воздух, – а вместе с ним в несколько раз дороже. Прощайте, ребята, – он поднял ладонь, обернувшись на свет фонариков. – Как только пройдут американцы, выезжайте на тот берег, рассредотачивайтесь парами и двигайте южней.
– Вы могли бы с нами? – шагнул к нему Гротман.
Лей почувствовал, как в него впилось множество взглядов.
– Прощайте, парни! Вам еще делать долги, а мне уже расплачиваться. Хайль, Гитлер!
Американцы на том берегу услышали троекратное «Хайль!», долетевшее к ним эхом отыгранной драмы. За эхом появился вскоре и выходец с того берега и сказал, что путь свободен. Лея продолжало так мутить, что он наотрез отказался лезть в броневик: из «виллиса» все-таки можно было при необходимости выскочить.
Мост миновали благополучно. Самоходки и «виллисы» на скорости проскочили мимо застывших «пантер». Эсэсовцы развлекались лишь тем, что слепили фонарями глаза водителям; несколько лучей попали и в лицо Лею, и ему снова почудилось, что он вдохнул тот дух.
Что-то с ним творилось неладное. Его начало рвать и выворачивало каждые полчаса так, что в голове темнело и в ушах стоял звон. Он вернулся с того берега с недопитой бутылкой французского коньяка; Гаррисон и Мерфи, глотнув коньяка, нашли его превосходным. Гаррисону надоело задавать вопросы и не получать ответов на них. Лей, которого уже шатало, бубнил только, чтобы от него все подальше отошли, и колонна останавливалась раз десять.
Ахен с октября 1944 года жил под американской оккупацией – тихий, теплый, чистенький городок. Лей попросил остановиться возле одного из уцелевших «пряничных» домиков. Они вошли внутрь, спустились в подвал, в котором валялись только пустые бочки из-под вина и забытая или оброненная пачка американских сигарет; затем через откуда-то возникшую дверь проникли в другое обширное помещение, где так и тянуло воскликнуть: «Во истину, Германия – страна чудес!»
Пока Гаррисон с любопытством заглядывал в лица повернутых к стенам картин, Лей вскрыл какую-то нишу и выдвинул сейф.
– Здесь в основном наши французские трофеи, – небрежно пояснил он продолжавшему озираться Гаррисону. – Мне наплевать, если французское станет американским, по принципу «грабь награбленное».
– Для начала я приглашу сюда экспертов, – сухо отвечал полковник.
– Помогите мне это вытащить, – Лей кивнул на сейф. – Я сейчас один не справлюсь.
Вдвоем они вынесли сейф и положили в машину.
– Что-то больно тяжелый, – заметил Гаррисон.
– Мы с вами договаривались о десяти миллионах. Остальное передайте кёльнскому обер-бургомистру. Если вы так поступите, я передам вам такие же платиновые слитки для Дрездена и Берлина, при двадцати пяти процентах ваших. С русскими вы договоритесь.
Гаррисон усмехнулся.
– Я доложу, – кивнул он.
– Теперь еще одно дело, – продолжал Лей. – Необходимо запустить несколько консервных заводов. Большинство из них в вашей зоне. Только для этого снова придется попутешествовать.
– А без вашего физического участия нельзя этого сделать? – поморщился полковник. – Объясните: что, где, как… мы подключим ваших коллег…
– Когда мой штат работал, я объяснял. А теперь проще все делать самому.
– Снова тайники, подвалы, сейфы, бункеры?
– И это тоже.
– Вы как будто к партизанской войне готовились.
– Я готовился к тому, что есть.
– Хорошо, – согласился Гаррисон. – Но, пока я стану решать эти вопросы, вы все-таки отдохните.
– Пожалуйста, сэр, звоните вашему начальству, а ко мне приставьте своих церберов и позвольте нам с женой немного погулять по Ахену. Мы любим этот город, – попросил Лей.
В разговоре со своим начальством Гаррисон узнал новость: 26 мая в английском лагере для военнопленных 031, около Люнебурга, покончил с собой шеф СС Генрих Гиммлер.
Только после всех фиаско Гиммлер наконец осознал, что его историческая роль окончательно определена его же коллегами, переложившими на него весь кровавый груз национал-социализма, потянувший режим в преисподнюю. Но и тогда он еще не до конца поверил, что роль палача – того самого, классического, в колпаке с прорезями для глаз, – отдана ему. Об этом ему было прямо сказано во Фленсбурге, сказано в глаза людьми, спрятавшими свои эсэсовские мундиры – предмет недавней гордости.
