– В национал-социализм я на ближайшие сто лет в Германии не верю. Слишком нас, немцев, шарахнули по голове. Но и на их обезьянью демократию ни пфеннига не дам, – все-таки уточнил он. – Так что…
Она быстро зажала ему рот ладонью. Первая ее слабость за все эти дни.
– Не нужно приговоров ни себе, никому. Нужно поесть и выспаться. Когда ты проснешься, дети будут уже здесь.
– Ты все-таки решила…
Она улыбнулась:
– Мы с тобой оба хотим одного, а делаем другое. Детям нужно начать жить в Германии. В новой и с нуля. Чтобы не получилось, как со мной. Пусть дышат этим воздухом, разбирают завалы, смотрят, думают, задают вопросы… найдут здесь друзей. Станут немцами.
– Именно тогда, когда «немец» станет оскорблением?! – поморщился Роберт. – Грета, Грета!
Но он вдруг почувствовал такой непреодолимый покой в душе и такую усталость, что если бы она не тормошила его ежеминутно, заставляя что-то есть и раздеваться, то он бы давно уже спал: без бреда, снов и галлюцинаций, спал, как человек твердо знающий, что станет делать, когда проснется.
Три дня они провели в тихом Констанце, в излучине Боденского озера. Роберт читал документы, которыми надеялись его поразить заокеанские психологи: материалы конференций союзников, проекты будущих решений по государственному устройству Германии, кое-что по готовящемуся суду. (Готовили его пока одни русские; американская сторона только сейчас, в мае, дала на него согласие.)
Здесь Лея навестил генерал Джордж Паттон. Они вдвоем долго гуляли по берегу. Когда Паттон отбыл, Лей процитировал его любопытной Анне:
«У каждой нации свои феномены: у египтян – пирамиды, у русских – Сибирь; у англичан – туманы, а у вас, немцев, – армия. Германская армия лучшая в мире, и мы ее сохраним», – сказал генерал.
– Это оттого, что он у нас ничего другого не видел, – уверенно возразила Анхен. – У нас все лучшее.
– Браво, дочь! Так держать, особенно – на ближайшие годы!
С сыном всегда было сложней. Маргарита пересматривала с детьми сотни фотографий, которые предоставили американцы (конечно, для других целей): в основном развалины европейских городов, уличные сценки, толпы беженцев на дорогах… Как-то вечером Роберт попробовал к ним присоединиться. Перебрав несколько снимков, он ткнул в один пальцем и сказал, что война войной, а разрушение тихого Дрездена или Кёльна – средневековое варварство, первобытная месть. Генрих прикусил губы и быстро, незаметно от матери и сестры, перевернул эту фотографию, прикрыв ее сверху ладонью и чуть подвинул к отцу. Роберт увидел надпись: «Сталинград, 1942 год».
Этим же вечером Лея еще раз хорошенько «встряхнуло». Полковник Гаррисон привел к нему гостя – немца, соотечественника (которого, впрочем, при имени Лея тоже перекосило).
Этот немец был «чистый» немец. Заместитель Эйзенхауэра по гражданским делам генерал Клей включил его в «Белую книгу для немцев» (список кандидатур немцев на гражданские должности) под номером один. У русских под номерами один и два стояли Вильгельм Пик и Вальтер Ульбрихт. «Чистому» немцу, конечно, даны были все гарантии, что свидание с Леем останется тайной, однако он все равно упирался и отговаривался, хотя и не объяснял причин.
Предыстория их взаимоотношений такова: еще находясь во французском плену, Роберт Лей узнал, что его соотечественник, бургомистр Кёльна Конрад Аденауэр, открыто требует полного отделения Рейнской области от Германии и создания «Рейнского государства».
Роберт тогда перед своими друзьями торжественно поклялся: первое, что он сделает, вернувшись в Кёльн, это набьет предателю морду.
История умалчивает, насколько буквально он выполнил эту клятву. Но отношения с тех пор не прерывались. В 33-м нацисты наглухо закрыли для Аденауэра дверь в большую политику, благодаря чему американцы теперь могли строить в отношении него далеко идущие планы. Для начала они собирались снова назначить его обер-бургомистром Кёльна. Но Лей и теперь был уверен, что если бы желание генерала де Голля и после оккупации сохранить за Францией левый берег Рейна поддержали бы американцы или русские, то «иуда» снова предложил бы себя на пост президента «иудиного государства».
Можно было не сомневаться и в том, что Аденауэр, лучшие годы проведший на политических задворках, питал к Лею не меньшую ненависть. Он-то был уверен, что такая одиозная личность давно уже сидит в каком-нибудь лагере, с петлей на шее, а не в тридцатикомнатном особняке, со своим семейством, и что американцы, если с ним и разговаривают, то предварительно вытерши об него ноги, а оказывается… Одним словом, у обоих старых знакомых при первом же взгляде друг на друга «чувства» едва не пошли горлом, как кровь у чахоточных. Тем не менее они вместе поужинали, побеседовали в присутствии Гаррисона – «возобновили отношения».
…Ночью Роберт ушел один погулять к озеру. Маргарита знала, что охрана не спустит с него глаз, но теперь в ее сердце впился совсем новый страх.
Три дня настроение у него было ровным, а сегодня вечером из-под него точно вылетела очередная подпорка. Грета не поняла, в какой момент это произошло.
