Гиммлер увидел, как от него отвернулись все. Его «черная гвардия», мощная и дееспособная, на которую он так рассчитывал в дальнейшей борьбе, гвардия, которую он еще мог собрать в кулак, чтобы защитить для этих ублюдков их уже нагретые посты, должна была бы теперь начать с того, чтобы разметать это «национальное правительство», как навозную кучу. Борьба теряла смысл. Его предали… Но не было ли это расплатой за то, что прежде он предал сам?!
В одну из бессонных ночей, бродя в лихорадке по палубе «Патрии», Гиммлер увидел… фюрера. Гитлер молча усмехнулся.
Оставалось единственно возможное и еще имеющее какой-то смысл: лично явиться к Монтгомери и взять на себя всю ответственность за своих подчиненных.
Навозная куча на «Патрии» только жужжала, однако отказывалась помочь: ни самолета, ни достойного сопровождения, ни даже приличных машин… Все одобрили его решение лично предстать перед Монтгомери, но ни один не желал быть заподозренным в причастности. И Гиммлер покинул Фленсбург налегке, с секретарем Брандтом и врачом Карлом Гебхардом. (Своего адъютанта Гротмана он еще раньше отправил доставить часть сотрудников на базу под Рондорф, где они должны были получить новые документы, иностранные визы и прочее. Кое-кому делали там даже пластические операции.)
Далее на две недели Гиммлер и его спутники выпали из истории и вернулись в нее только 23 мая, по иронии судьбы в день ареста правительства Карла Деница всех троих задержали британские посты.
Гиммлер снял с глаза черную повязку, помогавшую ему оставаться неузнанным при переходе через Голштинию, надел очки и, назвав свое имя коменданту лагеря 031 капитану Сильвестеру, потребовал предоставить ему возможность встречи с Монтгомери. Срочно прибывшим сотрудникам Secret Service[1] он повторил то же самое – требуется немедленная встреча с фельдмаршалом!
Существует несколько версий последующих событий. Но достоверно известно лишь о предсмертной минуте рейхсфюрера. Из опасения лишиться последней капсулы с ядом (остальные у него уже были изъяты), которую Гиммлер спрятал во рту, он, скорее, импульсивно, чем сознательно, раздавил ее зубами и спустя пару секунд рухнул к ногам начальника секретного отдела английских экспедиционных сил и собиравшегося произвести осмотр врача.
Еще достоверно – Гиммлер не хотел умирать. В последние годы, получив огромную власть, сопоставимую разве что с властью восточного деспота, он не то чтобы пресытился ею, а как-то отошел от «конкретных дел», позволил себе заняться «формой» – обрядовой, церемониальной стороной «ордена СС», его, так сказать, оформлением. Теперь, поздней весной 45-го года, оказавшись вне привычных декораций, без своего мундира и орденов, Генрих Гиммлер и не думал унывать. Сидя на обочине пыльной дороги (машина у них сломалась еще в начале пути), он говорил своим спутникам, что ощущает себя олимпийцем, ненадолго сошедшим с горы – поглядеть на возню смертных, приобщиться к их чувствам, а то и просто походить по траве, которую он годами видел лишь как пучки и клочки среди вековой каменной кладки Вевельсбурга.
Приближаясь к своему сорокапятилетию, Гиммлер не собирался сдаваться без борьбы, безропотно соглашаться на роль штатного палача фюрера – какого-то монстра, выпивающего ежедневно перед обедом по стакану теплой крови.
«Я всегда сторонился трибун и подиумов, – сказал Гиммлер своим спутникам, – но теперь я к этому готов. На любом судилище я докажу, что работа по очищению человечества велась нами со всею возможною гуманностью. Мы первыми взялись приостановить деградацию и вырождение на том этапе, когда это еще можно было бы сделать относительно цивилизованными методами. Конечно, евреи снова поднимут вой, станут кидаться в падучую, и, конечно, найдутся те, кто будет оплакивать их жертвы. Но! Мы должны были вывернуть перед человечеством его собственное лицемерие по отношению к этой постыдной нации».
Прогулка по Ахену стала короткой. Город был полон американских солдат, и Лей снова почувствовал тошноту.
Маленькое «французское» кафе в саду возле кирхи, которое много лет тщетно пытался выжить отсюда местный пастор, совсем не переменилось. Роберт и Маргарита присели за крайний столик, над которым нависала могучая ветка конского каштана, вся в белых свечках. Лей, отвернувшись, смотрел в сад, пока Маргарита делала заказ улыбчивому хозяину. Ему неприятна была даже такая небольшая «перемена ролей»; к тому же он вспомнил, что у него нет с собой ни пфеннига. «А ведь она сможет без меня, – просто вошла в голову мысль. – Все сможет: и жить нормально, и детей поддержать и… счастливой еще будет».
– Роберт, я все время думаю, – начала Маргарита, тоже вглядываясь в зелень между клумбами, – нужно сказать детям о Хельге. Может быть, тебе самому поговорить с Генрихом?
Лей вопросительно посмотрел на жену. Грета кивнула:
– Да. Хельга Геббельс была первой любовью нашего мальчика.
Роберт задумался, припоминая:
